Достоевский. Энциклопедия полностью

Поручик, бывший сослуживец рассказчика (Мужа) по полку, и, по его же словам, — «светская развратная, тупая тварь, с пресмыкающеюся душой». И далее: «Этот Ефимович более всего зла мне нанёс в полку, а с месяц назад, раз и другой, будучи бесстыден, зашёл в кассу под видом закладов и, помню, с женой тогда начал смеяться…» Кроткая согласилась на свидание с Ефимовичем, желая унизить мужа, из ненависти к нему, но когда свидание состоялось, она, даже не подозревая, что муж подслушивает за дверью, всего лишь поиздевалась над Ефимовичем, посмеялась над ним.

«Записки из Мёртвого дома»

Арестант. «…хитрый мужичок-сибиряк, пришедший за фальшивую монету и отбивший ветеринарную практику у Куликова <…> с прибытием Ёлкина, хоть и мужика, но зато хитрейшего мужика, лет пятидесяти, из раскольников, ветеринарная слава Куликова затмилась. В какие-нибудь два месяца он отбил у него почти всю его городскую практику. Он вылечивал, и очень легко, таких лошадей, от которых Куликов ещё прежде давно отказался. Он даже вылечивал таких, от которых отказывались городские ветеринарные лекаря. Этот мужичок пришёл вместе с другими за фальшивую монету. Надо было ему ввязаться, на старости лет, в такое дело компаньоном! Сам же он, смеясь над собой, рассказывал у нас, что из трёх настоящих золотых у них вышел всего только один фальшивый.…». С Куликовым Ёлкин как специалист-ветеринар всерьёз сразился во время покупки очередного Гнедка для острога и — одолел.

«Записки из Мёртвого дома»

Арестант из поляков-дворян. «…старик Ж—кий, бывший прежде где-то профессором математики, — старик добрый, хороший, большой чудак и, несмотря на образование, кажется, крайне ограниченный человек. <…> Все наши политические преступники были народ молодой, некоторые даже очень; один Ж—кий был лет уже с лишком пятидесяти. Это был человек, конечно, честный, но несколько странный. Товарищи его, Б—кий и Т—кий, его очень не любили, даже не говорили с ним, отзываясь о нём, что он упрям и вздорен. Не знаю, насколько они были в этом случае правы. В остроге, как и во всяком таком месте, где люди сбираются в кучу не волею, насильно, мне кажется, скорее можно поссориться и даже возненавидеть друг друга, чем на воле. Много обстоятельств тому способствует. Впрочем, Ж—кий был действительно человек довольно тупой и, может быть, неприятный. Все остальные его товарищи были тоже с ним не в ладу. Я с ним хоть и никогда не ссорился, но особенно не сходился. Свой предмет, математику, он, кажется, знал. Помню, он всё мне силился растолковать на своем полурусском языке какую-то особенную, им самим выдуманную астрономическую систему. Мне говорили, что он это когда-то напечатал, но над ним в учёном мире только посмеялись. Мне кажется, он был несколько повреждён рассудком. По целым дням он молился на коленях Богу, чем снискал общее уважение каторги и пользовался им до самой смерти своей. Он умер в нашем госпитале после тяжёлой болезни, на моих глазах. Впрочем, уважение каторжных он приобрёл с самого первого шагу в острог после своей истории с нашим майором…» И далее рассказывается история, как по приказу плац-майора Восьмиглазого Ж—кий (дворянин!) был высечен, «вытерпел наказание без малейшего крика или стона, не шевелясь» и после вёл себя так же достойно: «Он должен был прийти прямо из кордегардии, где его наказывали. Вдруг отворилась калитка: Ж—кий, не глядя ни на кого, с бледным лицом и с дрожавшими бледными губами, прошел между собравшихся на дворе каторжных, уже узнавших, что наказывают дворянина, вошёл в казарму, прямо к своему месту, и, ни слова не говоря, стал на колени и начал молиться Богу. Каторжные были поражены и даже растроганы. <…> Каторжные стали очень уважать Ж—го с этих пор и обходились с ним всегда почтительно. Им особенно понравилось, что он не кричал под розгами…»

Прототип этого героя — Ю. Жоховский.

«Записки из Мёртвого дома»