Достоевский. Энциклопедия полностью

Это был истинно несчастный и дурной человек, который воображал себя счастливцем, героем и нежно любил одного себя. Так как я про себя знаю, что могу возбуждать сам отвращение, и научился понимать и прощать в других это чувство, то я думал, что найду выход и по отношению к Достоевскому. Но не нахожу и не нахожу!

Вот маленький комментарий к моей Биографии; я бы мог записать и рассказать и эту сторону в Достоевском, много случаев рисуются мне гораздо живее, чем то, что мною описано, и рассказ вышел бы гораздо правдивее; но пусть эта правда погибнет, будем щеголять одною лицевою стороною жизни, как мы это делаем везде и во всем!..» [Достоевская, с. 417–419]

Анна Григорьевна в заключительной части своих «Воспоминаний» не только процитировала это письмо, но и рассказала историю опровержения страховской клеветы.

Сохранилось 26 писем Достоевского к Страхову (1862–1873) и 24 письма Страхова к писателю (1862–1880).

(1857—?)

20-летний юноша из Витебска, написавший в марте 1877 г. письмо Достоевскому с рассказом о своей трудной жизни и болезни (глухоте). Писатель ответил ему (письмо не сохранилось). После следующего своего письма Владимир сам приехал в Петербург специально для встречи с Достоевским. Встреча эта состоялась и впоследствии юноша продолжал писать письма писателю (всего известно 8). Имя Стукалича упоминается в ДП (1877, дек.), и рабочей тетради Достоевского.

Слово, введённое в русский язык Достоевским в ранней повести «Двойник» (1846): «…ему [Голядкину] пришло было на мысль как-нибудь, этак под рукой, бочком, втихомолку улизнуть от греха, этак взять — да и стушеваться, то есть сделать так, как будто бы он ни в одном глазу, как будто бы вовсе не в нём было и дело»; «…одним словом, был сам господин Голядкин, — не тот господин Голядкин, который сидел теперь на стуле с разинутым ртом и с застывшим пером в руке; <…> не тот, который любит стушеваться и зарыться в толпе…»

На склоне жизни, в ноябрьском выпуске «Дневника писателя» за 1877 г. (гл. 1, II. История глагола «стушеваться») писатель с понятной гордостью писал: «В литературе нашей есть одно слово: “стушеваться”, всеми употребляемое, хоть и не вчера родившееся, но и довольно недавнее, не более трёх десятков лет существующее; при Пушкине оно совсем не было известно и не употреблялось никем. Теперь же его можно найти не только у литераторов, у беллетристов, во всех смыслах, с самого шутливого и до серьёзнейшего, но можно найти и в научных трактатах, в диссертациях, в философских книгах; мало того, можно найти в деловых департаментских, бумагах, в рапортах, в отчетах, в приказах даже: всем оно известно, все его понимают, все употребляют. И однако, во всей России есть один только человек, который знает точное происхождение этого слова, время его изобретения и появления в литературе. Этот человек — я, потому что ввёл и употребил это слово в литературе в первый раз — я. Появилось это слово в печати, в первый раз, 1-го января 1846 года, в “Отечественных записках”, в повести моей “Двойник, приключения господина Голядкина”. <…> Слово “стушеваться” значит исчезнуть, уничтожиться, сойти, так сказать, на нет. Но уничтожиться не вдруг, не провалившись сквозь землю, с громом и треском, а, так сказать, деликатно, плавно, неприметно погрузившись в ничтожество. Похоже на то, как сбывает тень на затушёванной тушью полосе в рисунке, с чёрного постепенно на более светлое и наконец совсем на белое, на нет. <…>

Впрочем, если я и употребил его в первый раз в литературе, то изобрёл его всё же не я. Словцо это изобрелось в том классе Главного инженерного училища, в котором был и я, именно моими однокурсниками. Может быть, и я участвовал в изобретении, не помню. Оно само как-то выдумалось и само ввелось. Во всех шести классах Училища мы должны были чертить разные планы, фортификационные, строительные, военно-архитектурные. <…> Все планы чертились и оттушёвывались тушью, и все старались добиться, между прочим, уменья хорошо стушёвывать данную плоскость, с тёмного на светлое, на белое, и на нет; хорошая стушёвка придавала рисунку щеголеватость. И вдруг у нас в классе заговорили: “Где такой-то? — Э, куда-то стушевался!” <…> Года через три я припомнил его и вставил в повесть…»

А закончил Достоевский эти «мемуары» полушутливым признанием: «Написал я столь серьёзно такое пространное изложение истории такого неважного словца — хотя бы для будущего учёного собирателя русского словаря, для какого-нибудь будущего Даля, и если я читателям теперь надоел, то зато будущий Даль меня поблагодарит. Ну так пусть для него одного и написано. Если же хотите, то, для ясности, покаюсь вполне: мне, в продолжение всей моей литературной деятельности, всего более нравилось в ней то, что и мне удалось ввести совсем новое словечко в русскую речь, и когда я встречал это словцо в печати, то всегда ощущал самое приятное впечатление…»