Достоевский. Энциклопедия полностью

Последний краткий миг примирения Тургенева и Достоевского случился на Пушкинских торжествах 1880 г. в Москве, когда в своей «Пушкинской речи» Достоевский «ввернул доброе слово» о героине Тургенева Лизе Калитиной и тот бросился обнимать его «со слезами» (из письма Достоевского к жене от 8 июня 1880 г.). Однако ж уже на следующий день, по воспоминаниям того же Опочинина, во время случайной встречи Достоевского с Тургеневым на бульваре у Никитских ворот возникла ссора, так что Фёдор Михайлович махнул рукой, высказался, что, мол, Москва велика, а от Тургенева и в ней не скроешься, и ушёл в сердцах…

Сохранились 11 писем Достоевского к Тургеневу (1863–1874) и 15 писем Тургенева к Достоевскому (1860–1877).

(1828–1893)

Священник Одигитриевской церкви в Кузнецке, венчавший 6 февраля 1857 г. Достоевского и М. Д. Исаеву и присутствующий на их свадьбе. В 1884 г. он по просьбе преподавателя Томской семинарии А. Голубова (к которому, в свою очередь, обратилась А. Г. Достоевская) описал в письме к нему подробности этого венчания.

Московский гимназист, который вместе с матерью Умновой Ольгой Дмитриевной часто посещал семью Достоевских в 1820—1830-е гг. и дружил с братьями Достоевскими. По воспоминаниям младшего брата писателя А. М. Достоевского, Ванечка Умнов был несколько старше Михаила и Фёдора и развивал их читательский кругозор: благодаря ему они прочитали «ходившую в рукописи» сатиру «Дом сумасшедших» А. Е. Воейкова, «Конька-Горбунка» П. П. Ершова и другие произведения.

В подготовительных материалах неосуществлённого замысла «Житие великого грешника» (1869–1870) был намечен персонаж по фамилии Умнов, который «знает наизусть Гоголя».

(1828–1893)

Присяжный поверенный; друг М. Е. Салтыкова-Щедрина. Достоевский познакомился с ним в 1859 г., в Твери, где Унковский был одним из руководителей либерально-дворянской оппозиции, в 1860-х гг. уже в Петербурге посещал вечера в его доме. В 1870-х гг. присяжный поверенный Унковский помогал Достоевскому в процессе против издателя Ф. Т. Стелловского.

(1843–1902)

Писатель, автор повестей «Разорение», «Очень маленький человек», циклов очерков «Нравы Растеряевой улицы», «Из деревенского дневника», «Через пень-колоду» и многих других произведений «из народной жизни»; двоюродный брат Н. В. Успенского.

На Пушкинских торжествах в Москве 1880 г. Успенский представлял ОЗ и в своих «письмах»-отчётах на страницах журнала высказал два прямо противоположных мнения о «Пушкинской речи» Достоевского. Об этом и вообще об отношении Успенского к Достоевскому вспоминала Е. П. Леткова-Султанова: «Нужно было известное время, чтобы, как говорил Глеб Иванович Успенский, “очухаться” от ворожбы Достоевского.

^{Г. И. Успенский}

Сам Успенский, для которого социализм был тоже своего рода религией, написал непосредственно после речи Достоевского почти восторженное письмо в “Отечественные записки”. Его заворожило то, что впервые публично раздались слова о страдающем скитальце (читай — социалисте), о всемирном, всеобщем, всечеловеческом счастье. И фраза “дешевле он не примирится” прозвучала для него так убедительно, что он не заметил ни иронии, ни дальнейшего призыва: “Смирись, гордый человек!” И только когда он прочёл стенограмму речи Достоевского в “Московских ведомостях”, он написал второе письмо в “Отечественные записки”, уже совершенно в ином тоне. Он увидел в словах Достоевского “умысел другой”. “Всечеловек” обратился в былинку, носимую ветром, просто в человека без почвы. Речь Татьяны — проповедь тупого, подневольного и грубого жертвоприношения; слова “всемирное счастье, тоска по нём” потонули в других словах, открывавших Успенскому суть речи Достоевского, а призыв: “Смирись, гордый человек” (в то время как смирение считалось почти преступлением), — зачеркнул всё обаяние Достоевского. И это осталось так на всю жизнь. Недаром при первом свидании с В. Г. Короленко Успенский спросил его:

— Вы любите Достоевского?

И на ответ Владимира Галактионовича, что не любит, но перечитывает, Успенский сказал:

— А я не могу… Знаете ли… У меня особенное ощущение… Иногда едешь в поезде… И задремлешь… И вдруг чувствуешь, что господин, сидящий напротив тебя… тянется к тебе рукой… И прямо, прямо за горло хочет схватить… Или что-то сделать над тобой… И не можешь никак двинуться…

И вот это чувство власти Достоевского над ним, с одной стороны, и какая-то суеверная боязнь этого обаяния (“И не можешь никак двинуться”) остались у Глеба Ивановича на всю жизнь.