характерную для русско-еврейской интеллигенции раздвоенность. Самым видным компонентом этой раздвоенности было чувство обиды. Обидой, в ее индивидуально-биографической или общенациональной форме, были заражены все. Ф. Достоевский, с усмешкой писавший об обидчивости еврея, мог бы найти у <русско-еврейского> поэта <Семена Фруга> подробное истолкование этой национально-исторической черты — результата обманутых надежд, неуютности и одиночества в своей стране. Комплекс обиды был связан с русской литературой вообще, и в том числе, с Пушкиным, «поэзии русской чарующим гением», как писал о нем Фруг. В очерке «Чувства добрые» (1899) он припомнил «презренного еврея» из «Черной шали», обвинив Пушкина (российское общество?) в исторической слепоте. «С тех пор, как написано стихотворение “Памятник”, прошло 63 года. Что же мы видим? Дикий в то время тунгус едва ли стал значительно менее диким в настоящее время; степи калмыцкие и поныне лежат, объятые глубоким сном, чуждые животворной силы пушкинских вдохновений. А знают и любят Пушкина сотни потомков “презренного еврея”, которые читают его творения и благоговеют пред великим бессмертным гением» [ПОРТНОВА (II) и (III)].
Со своей стороны Достоевский тоже становится в позу «обиженного» и обвиняет Ковнера не только в том, что:
коснувшись в <…> немногих строках своих и до русского народа, не утерпел и не выдержал и отнесся к бедному русскому народу несколько слишком уж свысока [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 76],
— а в личном письме так даже и в чудовищной оскорбительной ненависти к простому народу, а заодно и к православию, которую его корреспондент якобы выказал, утверждая — совершенно справедливо! — что народ сей поголовно не грамотен (по статистике в те годы почти на 90 %), а, следовательно, своих священных книг не читает, да и — по умолчанию — слово Божье, что звучит во храмах, понимает весьма смутно, ибо оно произносится на старославянском языке.
