Ковнер был счастлив, получив письмо Достоевского, и в горячих словах передал ему чувство своей глубокой радости и беспредельной душевной благодарности. Он выражает даже свое огорчение по поводу сомнения Достоевского в его искренности и роняет по этому поводу следующую любопытную оценку современных писателей: «Нет, многоуважаемый Федор Михайлович, прежде всего прошу Вас верить полной моей искренности, в противном случае я не обратился бы к Вам, а к Некрасову, Тургеневу или Салтыкову — потому что я абсолютно убежден в Вашей абсолютной честности в высшем смысле этого слова.» Фраза Достоевского о том, что он не считает себя лучше своего корреспондента, представляется Ковнеру «святотатством». Он возражает против преувеличенного представления Достоевского о еврейском status in statu: «Если где-нибудь сохраняются еще его следы, то только вследствие их невольного скучения на одном месте и самой отчаянной борьбы за жалкое существование.
«Затем я в полном недоумении, с чего Вы взяли, что я „ненавижу“ русских и еще “именно потому, что я еврей”. Боже, как вы ошибаетесь!»
Ковнер с искренним жаром исповедуется Достоевскому в своей горячей любви «ко всякой эксплуатируемой массе вообще и к русской в особенности» [ГРОССМАН Л. П. (III)].
Все эти уверения своего корреспондента, как и сущностные аспекты его аргументации в защиту гражданских прав евреев, Достоевский в своем публичном ответе ему либо оставляет без внимания, либо уклончиво обходит в своих рассуждениях. Одновременно, явно следуя принципу «Много найдешь недостатков в том, кого не любишь», он выдвигает целый ряд обвинений в адрес евреев. Все они, так или иначе, основываются на национал-охранительной «презумпции виновности»: еврей, независимо от того, дурен он или хорош в нравственном отношении, богат или беден, образован или нет — суть вредная и опасная для русского социума фигура. Вот, например, как звучит ответ Ковнеру на его нисколько не осудительное замечание о несведущисти простого народа в догматах христианской веры по причине его всеобщей безграмотности:
<…> мы и в интеллигентном еврее видим весьма часто такое же безмерное и высокомерное предубеждение против русского. О, они кричат, что они любят русский народ: один <А. Г. Ковнер —
