В этих гневливых замечаниях Достоевского бросается в глаза — при сопоставлении с текстом письма Ковнера — и многочисленные передергивания, и бездоказательность утверждений (например, об отсутствии у православных русских «религиозной ненависти к еврею» [460]), и нелепое — в свете бытовавших в ту эпоху отношений между христианами и евреями, обвинение в «высокомерии» со стороны евреев, на которых, как известно, именно христиане смотрели сверху вниз — см. обо всем этом предшествующих главах. Близкий по своим взглядам к тогдашним «народникам» Ковнер, несомненно, тесно общался с различными представителями русского народа и уж точно знал, что из себя представляет христианское вероучение. Достоевский же, несмотря на весь свой интеллектуализм и образованность, как отмечалось, не имел ни малейшего понятия об иудаизме и еврейском быте. Вполне возможно, что он просто-напросто не понял суть рассуждений своего корреспондента. Ковнер же имел в виду тот факт, что любой еврей мужского пола, независимо от имущественного ценза, учился в начальной религиозной школе — хедере, где овладевал начатками своей религии и, конечно же, грамотностью. Русские же крестьяне катехизацию не проходили и в массе своей, как уже отмечалось, были безграмотными. Грамотные же, как правило, плохо понимали евангелические тексты на древнеславянском. Евангелий же с параллельным текстом на современном русском языке в достаточном для повсеместного употребления количестве в ту эпоху еще не было. Сам же Достоевский, напомним, писал, что:
Говорят русский народ плохо знает Евангелие, не знает основных правил веры. Конечно так, но Христа он знает и носит Его в своем сердце искони. <…> Как возможно истинное представление Христа без учения о вере? Это другой вопрос [ДФМ-ПСС. Т. 21. С. 38].
Как ни странно, биографы Достоевского, акцентируя внимание на его интересе к Ветхому Завету, игнорируют бросающееся в глаза обстоятельство, что, рассуждая о еврейской религии и евреях как ее вековечных носителях, писатель не имел никакого понятия ни об истории иудаизма, ни об иудейском богословии, ни о том, насколько глубоко укоренены евреи в иудейской обрядности[461]. Об этом в частности можно судить по вопросам, которые он задавал еврейской девочке, его соседке по даче в Старой Руссе. Согласно рассказу внучки этой девочки ей тогда
было 13 лет. Внешне она не была типичной еврейкой: у нее были русые волосы, мягкие черты округлого лица, серые глаза.
Они снимали дачу на втором этаже. А на первом этаже жил со своей семьей Ф. М. Достоевский, который, как известно, писал тогда «Братьев Карамазовых».
Однажды он остановил Ольгу, спускавшуюся вниз, и задал вопрос, который настолько потряс ее, что она запомнила его и всю эту сцену на всю жизнь.
В субботу по еврейской религии евреи не должны и не имеют права не только работать, но вообще ничего делать. И вот Достоевский задает следующий вопрос:
— В субботу у вас горят свечи? — Да, конечно. — А что вы станете делать, если от свечи загорится занавеска? — Позову какого-нибудь русского, чтобы он погасил. — А если никого не окажется рядом, загорится дом, что вы тогда станете делать?
Бабушка не нашлась, что ответить, но задумалась. И, вероятно, надолго, раз рассказывала об этом моей матери. Как видите, вопрос не простой. Что победит: здравый смысл или вера предков? Мать моя тоже этого не забыла <…>. От нее я этот рассказ и слышала[462].
Примечательно, что Достоевский не оставил никаких свидетельств, что он хоть как-то общался с родственниками девочки — семьей богатого еврейского купца из Петербурга.
