Достоевский in love полностью

Последним ярким участником кружка, достойным упоминания, был Рафаил Черносвитов – отставной армейский офицер, занимавшийся золотоискательством в Сибири, немного старше остальных, с деревянной ногой. Его яркая речь немного напоминала Федору Гоголя, но что-то вызывало беспокойство в его внезапном появлении в группе, особенно потому, что он, казалось, не был ничьим другом. Черносвитов удивительно спокойно относился к потенциальному крестьянскому восстанию. Неужели между нами может заключаться теперь доносчик?[100] Федор тайком предупредил Спешнева, что Черносвитов может быть шпионом, но любопытство Спешнева пересилило, и они с Петрашевским встретились с Черносвитовым отдельно. На этой приватной встрече Черносвитов заверил обоих, что – если им так интересно – все свободные сибирские крестьяне уже обзавелись оружием. Спешнев позволил себе рассуждать, что, если армию уведут на восток, за Урал, Москва и Санкт-Петербург останутся незащищенными и уязвимыми. Петрашевский же побледнел и оборвал разговор. Одно дело было обсуждать реформы за бокалом вина, совсем другое – планировать вооруженный мятеж. Несмотря на все свои веселые провокации, Петрашевский свергать царя вовсе не хотел.

Степень, до которой Петрашевский потерял контроль над своим собственным кругом, стала ясна, когда некоторые его участники начали в предельно ясных выражениях обсуждать необходимые действия. Однажды вечером за ужином Федор прочитал знаменитое открытое письмо Белинского к Гоголю, в память о потерянном друге и наставнике – Белинский недавно скончался, и примириться им было уже не суждено. Письмо обличало крепостничество и призывало правительство следовать нормам права: «А вместо этого она представляет собою ужасное зрелище страны, где люди торгуют людьми, страны, где, наконец, нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей! Самые живые, современные национальные вопросы в России теперь: уничтожение крепостного права, отменение телесного наказания, введение по возможности строгого выполнения хотя тех законов, которые уже есть. Вот вопросы, которыми тревожно занята вся Россия в ее апатическом сне!»[101] Комнату заполнил рев согласия, но Петрашевский попытался успокоить аудиторию: да, реформа была необходима, но не было причин, мешающих ее проведению надлежащим образом. Нужно только изменить законы, а остальное, несомненно, приложится.

Спешнев уже поставил крест на Петрашевском. Не было больше нужды спорить с такого рода людьми. Вместо этого в доме поэта Сергея Дурова он начал взращивать собственный кружок, доступный только по приглашению. Среди приглашенных был и Федор Достоевский.

Они по-прежнему обсуждали искусство, музыку и поэзию: большинство участников кружка были писателями. Здесь, среди друзей-единомышленников, они чувствовали себя свободными в обсуждениях идей, даже самых опасных, о которых в круге Петрашевского заговаривать не стоило. Их связь была настолько крепка, что, услышав о денежных трудностях Достоевского, Спешнев одолжил ему 500 рублей – сумму, которой большинству хватило бы на несколько месяцев. Отдать же этой суммы я никогда не буду в состоянии, да он и не возьмет деньгами назад, такой уж он человек. Понимаете ли вы, что у меня с этого времени есть свой Мефистофель[102]. Вместо возврата долга на следующей встрече Спешнев предложил Достоевскому написать призывающий к восстанию памфлет, который они тайком вывезут из страны, чтобы напечатать в Европе. Кто-то заговорил о том, чтобы добыть собственный печатный пресс. Восхищенные собственной смелостью, они подначивали друг друга. Спешнев начал работу над текстом клятвы, которую все должны подписать, чтобы связать свои судьбы: «Я, нижеподписавшийся, добровольно, по здравом размышлении и по собственному желанию, когда Распорядительный комитет общества решит, что настало время бунта, обязываюсь, не щадя себя, принять полное и открытое участие в восстании и драке, вооружившись огнестрельным или холодным оружием…»[103] В эти последние дни я и сам как бы старался убежать от ясного и полного понимания своего положения[104].

Вскоре после этого Федор провел ночь в гостях у Аполлона Майкова, надеясь, что интимность позднего разговора поможет убедить его присоединиться к заговору. Едва только Федор натянул красную рубаху с расстегнутым воротом, в которой спал, они принялись обсуждать оба кружка, Петрашевского и Дурова. Достоевский знал, что Майков симпатизирует их идеалам, оставалось выяснить только, готов ли он к действиям.