Достоевский in love полностью

Однако Европа не впечатлила Федора в той степени, на которую он надеялся. Париж прескучнейший город, и если б не было в нем очень много действительно слишком замечательных вещей, то, право, можно бы умереть со скуки. Французы, ей-богу, такой народ, от которого тошнит. Француз тих, честен, вежлив, но фальшив и деньги у него – всё. Идеала никакого. Не только убеждений, но даже размышлений не спрашивайте[253].

Он отправился в Лондон, где навестил в изгнании социалиста Александра Герцена, невысокого, плотного сложения мужчину с завидно густой бородой. (Несмотря на сорок лет, у Федора она только начинала расти.) Тот был восхитительным собеседником, но хотя они сошлись в идеалах, пути их воплощения кардинально различались. Герцен был прирожденным эмигрантом, джентльменом без корней в русской земле, законченным европейцем, гражданином мира, можно даже сказать, который тем не менее под настроение заявлял о патриотических чувствах. Разговор вышел сердечным, но близкими друзьями им стать было не суждено[254].

На город Чарльза Диккенса посмотреть было интересно, но отдохновения он не принес[255]. Субботними ночами мужчины, женщины и дети до пяти утра толкались на улицах в инфернальном сиянии газовых фонарей. Всё это поскорей торопится напиться до потери сознания…[256] Он бродил среди проституток и пьяниц Хэймаркета, заглядывал в казино, где играла музыка и танцевали, но мрачный характер не оставляет англичан и среди веселья: они и танцуют серьезно, даже угрюмо, чуть не выделывая па и как будто по обязанности[257]. На холоде дал шесть пенсов покрытой синяками девочке, которой было не более шести. Но что более всего меня поразило – она шла с видом такого горя, такого безвыходного отчаяния на лице… Она всё качала своей всклоченной головой из стороны в сторону, точно рассуждая о чем-то, раздвигала врозь свои маленькие руки, жестикулируя ими, и потом вдруг сплескивала их вместе и прижимала к своей голенькой груди[258].

Страхов присоединился к нему в Женеве, откуда они отправились во Флоренцию через Турин и Ливорно, дни и ночи проводя за разговорами. Во время одной из прогулок по городу впервые крупно поссорились, обсуждая, всегда ли два и два равняется четырем. Страхов был вдумчивым критиком и понимал литературу, но научная подготовка порой делала его до ужаса логичным. Обсуждая проблему радикалов, Страхов настаивал, что люди должны быть ответственны за последствия своих идей. Не важно было, осознавали ли они эти возможные последствия или нет, – если настаивать на том, чтобы добавить к двум два, получишь четыре. Но для Достоевского чрезвычайно важны были намерения. Эти радикалы не хотели дурных последствий, они хотели принести добро, даже если в действиях их были ошибки или скрытые мотивы не позволяли им прийти к логичным выводам. Как христианин Федор был убежден, что даже величайшему грешнику знакомо добро и доступно искупление. Страхов же утверждал: христианская вера убедила его в том, что все люди на земле в каком-то смысле испорчены до мозга костей. Федор заявил, что подобный образ мыслей до глубины души ему ненавистен и он готов до смертного одра отрицать его и с ним бороться. После этого говорить было особо не о чем; они пожали друг другу руки и разошлись до конца своего путешествия.