Достойное общество полностью

Я считаю, что в данном контексте разнесение дефиниций достойного общества и цивилизованного общества имеет прямой смысл (я также полагаю его близким по своей сути к еще одному, не менее важному отличию достойного общества как общества без дискриминации на институциональном уровне от цивилизованного общества как общества, в котором нет места личной дискриминации). Бесспорно, нужно соблюдать особую осторожность в попытках ограничения людей в свободе высказываний и использовании потенциально уничижительных или оскорбительных коллективных представлений, однако применительно к выражениям институционального уровня такая осторожность не требуется. К последней категории я отношу официальные сообщения, которые звучат из уст тех, кто говорит от имени общественных институтов. К числу таких ораторов принадлежат не только официальные представители, но также и ряд других работников этих институций, про которых с уверенностью можно сказать, что они выдают те или иные сообщения в порядке своих должностных обязанностей.

Помимо этого встречаются и пограничные случаи, когда не совсем понятно, выступает ли говорящий от своего имени или же от имени общественного института. Интересным в этом смысле примером, возникшим как результат общего тренда на политкорректность, служит неопределенный статус ремарок, звучащих из уст университетских преподавателей в студенческих кампусах. Следует ли относить их к высказываниям институционального или индивидуального характера? С одной стороны, преподаватели говорят в институциональной среде, находясь в ней в роли учителей, а значит, должны сообразовывать свои высказывания с институциональными ограничениями; с другой же стороны, данная конкретная институциональная среда наделяет их расширенным правом на свободу высказываний, а именно на академическую свободу. Как бы там ни было, сам принцип академической свободы предполагает, что преподаватели должны обладать по меньшей мере той же свободой выражения своих мнений, что и всякий член общества. Поэтому даже несмотря на то, что они занимают преподавательскую позицию в академической институции, их следует рассматривать как индивидов, а не как людей, говорящих от имени институции.

Теперь вернемся к различию между функцией уничижительных коллективных представлений для индивидов и для институтов. Как правило, институциональное унижение, как осуществляемый общественным институтом отказ в причастности к группе включения, воспринимается более болезненно, чем унижение, источником которого служат отдельные индивидуумы. Однако ограничение свободы выражения индивидуальных мнений представляет большую опасность по сравнению с ограничением свободы выражения мнений институциональных. Нетрудно понять, почему дело обстоит именно так. Прежде всего, угроза жертве, которую несет в себе институциональное унижение, чаще всего превосходит по степени угрозу, исходящую от того или иного унижающего ее индивидуума, поскольку общественные институты почти всегда обладают большей властью и влиянием по сравнению с отдельным человеком, а значит, способны нанести больший ущерб. Что касается собственно сути унижения, то институциональное унижение предполагает отказ в причастности к группе включения и вследствие этого воспринимается жертвой как отторжение со стороны всего общества в целом, тогда как унижение на межличностном уровне, как правило, не чревато столь серьезными последствиями. В то же время ограничение свободы выражения институциональных мнений сказывается на жизни общества менее негативно, чем препятствование свободе выражения индивидуальных мнений, ведь в основе свободы слова как таковой лежит прежде всего стремление к индивидуальному благополучию. Свобода выражения институциональных мнений вторична по отношению к свободе выражения мнений индивидуальных. Если данные соображения верны, то формы унижающего поведения необходимо также подразделять по принципу их соотнесенности с индивидуальным и институциональным уровнями. При прочих равных, ограничения в отношении общественных институтов более оправданны, нежели ограничения в отношении отдельных лиц.