– Попытайтесь перебирать струны так, чтобы я их слышал. И ешьте на завтрак миндаль, он придает сил. Ладно, перейдем к «Джаго Мохан Пьяре», – раздраженно добавил он.
Моту Чанд заиграл ритмический цикл на табла, и они запели. Слова хорошо известной композиции успокоили растревоженный разум Вины; она пела все уверенней и бойче. Устад Маджид Хан остался доволен. Через некоторое время и Малати, и бенгалка собрались уходить. В голове устада опять вспыхнуло слово «гозоль», и тут его осенило, где он раньше слышал имя Моту Чанда. Уж не этот ли таблаист аккомпанировал газелям Саиды-бай, осквернительницы святого источника музыки, куртизанки, ублажавшей скандально известного раджу Марха? Одна мысль привела к другой, та – к третьей, и вот уже устад обратился к Вине с такими словами:
– Пускай ваш отец, министр, и нацелился лишить всех нас средств к существованию, он хотя бы уважает нашу религию и готов ее защищать!
Вина умолкла и в замешательстве воззрилась на учителя. Она понимала, что под «средствами к существованию» он имел в виду покровительство крупных землевладельцев, которые могли лишиться своих земель в результате отмены системы заминдари. Но при чем тут религия? Загадка.
– Так ему и передайте, – сказал устад Маджид Хан.
– Передам, устад-сахиб, – покладисто ответила Вина.
– Конгресс-валлы скоро покончат с Неру, мауляной Азадом и Рафи-сахибом. А наши доблестные главный министр и министр внутренних дел рано или поздно задавят вашего отца. Но пока он еще имеет какое-никакое политическое влияние и в состоянии помочь тем, кому больше не на кого надеяться. Когда во время наших молитв из соседнего храма полетят бхаджаны, добром это не кончится.
До Вины дошло, что устад Маджид Хан имеет в виду храм Шивы, который строился в Чоуке, буквально в паре улиц от его дома.
Учитель немного помурлыкал под нос, затем откашлялся и сказал, словно обращаясь к самому себе:
– Жизнь в наших краях становится решительно невыносимой. Ладно бы только этот Марх безумствовал, так еще в Мисри-Манди черт-те что творится. Просто уму непостижимо, – вещал он, – все бастуют, никто не работает, люди только и делают, что вопят лозунги и грозят друг другу расправой. Мелкие сапожники голодают и орут, торговцы затянули ремни потуже и знай себе сотрясают воздух гневными речами, в магазинах нет обуви, в Манди повальная безработица… Страдают интересы всех сторон, однако никто не желает идти на уступки! Вот каковы дела твои, Человек, сотворенный Господом из сгустка крови[243] и наделенный разумом и мудростью.
Устад завершил тираду пренебрежительным взмахом руки, как бы говоря: все мои опасения касательно природы человека подтвердились.
Когда учитель увидел, что Вина расстроилась еще сильней, лицо его приобрело озабоченное выражение.
– Ох, зачем я вам все это говорю? – едва ли не каясь, воскликнул он. – Вашему мужу все это известно лучше, чем мне. Словом, я разделяю вашу тревогу – конечно, конечно, разделяю.
Вину тронуло такое участие со стороны учителя, который редко кому-то сочувствовал, однако она продолжала молча перебирать струны. Ничего нового за этот урок она не выучила, но всем было ясно, что сейчас ей не до композиций и ритмических узоров – или танов, – которые они принялись отрабатывать дальше. В конце концов устад сказал ей:
– Вы поете слово «га», «га», «га», но так ли должна звучать нота «га»? По-моему, ваша голова забита всем, чем угодно, но только не музыкой. Любые волнения следует вместе с обувью оставлять за порогом кабинета.
Он запел сложную последовательность танов, и Моту Чанд вдруг так проникся музыкой, что, сам того не замечая, принялся импровизировать, тихонько отстукивая на табла приятный, филигранной сложности аккомпанемент. Устад резко умолк.
Он повернулся к Моту Чанду и ядовито, с вызовом произнес:
– Прошу вас, продолжайте, гуруджи.
Таблаист сконфуженно улыбнулся.
– Право же, нам очень нравится ваше соло, – не унимался устад Маджид Хан.
Улыбка Моту Чанда стала еще несчастнее.
– Вам известно, что такое тхека – простейший ритмический цикл, лишенный каких-либо украшательств? Или столь приземленные материи вам, жителю высоких кругов рая, чужды?
Моту Чанд умоляюще взглянул на учителя и сказал:
– Меня так захватило ваше пение, устад-сахиб! Вот я и не удержался. Больше это не повторится.
Устад Маджид Хан пристально поглядел на таблаиста и понял, что тот и не думал дерзить или насмешничать.
После урока Вина собралась уходить. Обычно она оставалась послушать других, но сегодня не могла: Бхаскар лихорадил и требовал ее внимания; Кедарната тоже надо было подбодрить; свекровь утром с укоризной подметила, что Вина слишком много времени проводит в колледже.
Устад взглянул на часы. До полуденной молитвы оставался еще час. Он вспомнил про зов муэдзина, который каждое утро раздавался с минарета местной мечети, а потом – один за другим, с чуть неравными промежутками – с других минаретов города. В утреннем азане ему особенно нравились дважды повторяемые слова (потом, в течение дня, они уже не звучали): «Молитва лучше сна!»
