В этом обсуждении принимали участие практически все. В конце концов Пран и Савита остановились на имени Майя. За двумя простыми слогами крылось множество смыслов: богиня Лакшми, иллюзия, восхищение, искусство, богиня Дурга[102], доброта, имя матери Будды. Были и другие: невежество, заблуждение, жульничество, желчь и лицемерие. Но ведь никто из родителей, называющих своих дочерей Майями, не обращал внимания на эти неприятные значения.
Когда Савита сообщила родным имя ребенка, все десять или двенадцать присутствующих в палате человек одобрительно забормотали, а госпожа Рупа Мера заявила:
– Вы не можете назвать ее Майей, так и знайте.
– Почему же нет, ма? – удивилась Минакши. – Такое славное бенгальское имя!
– Это невозможно, и все тут, – ответила госпожа Рупа Мера. – Спросите хоть мать Прана, – добавила она на хинди.
Вина, ставшая (как и Минакши) тетей, считала, что тоже имеет право внести свою лепту в это ответственное дело. Имя Майя пришлось ей по душе, и она удивленно воззрилась на мать.
Однако госпожа Капур встала на сторону госпожи Рупы Меры:
– Да, Рупаджи, вы совершенно правы. Это имя не годится.
– Но почему, аммаджи? – недоумевала Вина. – Неужели это имя принесет девочке несчастье?
– Дело в другом, Вина. Просто мама Савиты права: нельзя называть ребенка в честь живого родственника.
Майей звали тетю Савиты, жившую в Лакхнау.
Никаких возражений бабушки не принимали.
– Что за дурацкий предрассудок, – заметил Ман.
– Предрассудок или нет, такова наша воля. Знаешь, Вина, когда ты была маленькой, мать министра-сахиба запрещала мне называть тебя по имени. Мол, первенца нельзя так называть. Мне пришлось повиноваться.
– Как же ты меня называла?
– Битийя или мунни…[103] уж не помню, как я выкручивалась, но было непросто. Глупое суеверие. Как только свекровь отошла в мир иной, я положила этому конец.
– Глупое суеверие, значит? А как тогда называть ваши доводы?
– У нас есть веская причина! Всякий раз, ругая ребенка, вы будете поминать тетушку. Это никуда не годится. Даже если вы называете ее другим именем, в душе вы все равно ругаете Майю.
Спорить было бессмысленно. «Майю» пришлось вычеркнуть, и поиск подходящего имени возобновился.
Когда Ман сообщил брату о наложенном на имя вето, Пран отнесся к этому вполне философски.
– Что ж, я никогда не был майя-вади, – сказал он. – Никогда не считал Вселенную иллюзией. Мой кашель, например, вполне реален. Вот мое опровержение, скажу я вслед за доктором Джонсоном[104]. И как же бабушки хотят назвать нашу дочь?
– Не знаю. Они только сошлись на том, как называть нельзя.
– Похожим образом устроена работа нашей комиссии, – сказал Пран. – Что ж, братец, тебе тоже придется пораскинуть мозгами. И почему бы не проконсультироваться у кудесника-массажиста? У него наверняка найдется в запасе пара идей.
Ман пообещал так и сделать.
Разумеется, несколько дней спустя, когда Савиту с малышкой отпустили домой, она получила от господина Маггу Гопала открытку с изображением бога Шивы в окружении всей его семьи. В поздравительном тексте Маггу Гопал утверждал, будто с самого начала знал, что Савита родит именно дочь, хотя остальные считали иначе. В данном случае лишь три женских имени представлялись ему приносящими удачу: Парвати, Ума и Лалита. Кроме того, он справлялся, заменил ли Пран сахар медом «для всех повседневных нужд». Также он выражал надежду на скорейшее выздоровление главы семейства и просил передать ему, что его семейная жизнь, безусловно, может быть только комедией.
Савита получила множество открыток, поздравительных писем и телеграмм с дежурной фразой № 6: «Поздравляем с пополнением!»
Спустя несколько недель семья наконец пришла к консенсусу: девочку назвали Умой. Госпожа Рупа Мера вооружилась ножницами и села за стол мастерить роскошную открытку по случаю рождения внучки. Она быстро смирилась с тем фактом, что внука у нее пока нет, и решила облечь свою радость в материальную форму.
На лист картона были приклеены розы, маленький херувим с весьма злобным личиком и младенец в колыбельке. Дополняли картину щенок и три золотые звезды. Под тремя звездами красными чернилами и зеленым карандашом были выведены три буквы: «У-М-А».
Внутри госпожа Рупа Мера своим аккуратным убористым почерком записала стихотворение, которое встретила около года назад в сборнике поучительных стихов некой Вильгельмины Стич (фамилия поэтессы неприятно перекликалась с нынешним состоянием Савиты[105]) и сразу же переписала к себе в блокнотик. Сборник назывался «Благоуханные минуты на каждый день», а само стихотворение предназначалось для двенадцатого дня месяца. Госпожа Рупа Мера не сомневалась, что Пран и Савита, прочтя эти строки, зальются теми же светлыми слезами благодарности, какие стих вызвал у нее самой. Для открытки она оформила его в строку, как прозу:
