Лишь один человек испытывал смешанные чувства в связи с визитом Махеша Капура – молодой Нетаджи. Услыхав, что Махеш Капур приехал в деревню, он тут же оседлал свой «Харли Дэвидсон» и примчался из Салимпура в Дебарию. Недавно его прокатили при выдвижении кандидатов в окружной комитет Конгресса, и он понимал, что ему предоставляется редчайшая возможность лично познакомиться с большим человеком, пользующимся влиянием. Сколько бы претендентов на его благосклонность ни было, Нетаджи надеялся получить и свою долю. Правда, большой человек был теперь не могущественным министром по доходам и сборам, а просто шри Махешем Капуром и членом Законодательного собрания; вместо Конгресса он вступил в партию с трудно запоминающимся названием и неопределенным будущим, которую уже разрывали споры по поводу того, не ликвидироваться ли ей. А пронырливый Нетаджи, всегда стремившийся быть в курсе событий и державший нос по ветру, имел неопровержимое свидетельство того, что сила и влияние Махеша Капура слабеют. Он знал об успехах Джхи в подокруге Рудхия, где у Махеша Капура были владения, и с глубоким удовлетворением воспринял известие о переводе на другую работу высокомерного англомана, бывшего главу подокружной администрации, который так пренебрежительно обошелся с ним на салимпурском перроне.
Махеш Капур прошелся по деревне вместе с Маном и Бабóй, а также втершимся в их компанию Нетаджи. Махеш, казалось, пребывал в отличном настроении, – возможно, этому способствовал временный отдых от обстановки в Прем-Нивасе, или свежий деревенский воздух, или пение Маджида Хана, или тот факт, что в данном округе у него открывалась перспектива дальнейшей политической деятельности. За ними тянулась разношерстная толпа деревенских ребятишек. Один из них тащил за собой по грязи небольшого черного козла с маленькими, выставленными вперед рогами, густыми черными бровями и желтыми глазами, смотревшими снисходительно и скептически. Козел непрерывно блеял. Повсюду Мана приветствовали по-дружески, а его отца – с почтением.
Небо над Дебарией и Сагалом – как и почти над всей долиной Ганга – затянуло тучами, и люди боялись, что на следующий день польет дождь и испортит им праздник. Махеш Капур избегал разговоров на политические темы, оставляя их на предстоящую предвыборную кампанию, а пока просто хотел познакомиться с будущим электоратом. Он делал все полагающиеся вежливые жесты – намасте, адаб и прочие, – пил чай и вел ничего не значащие беседы.
– Сагал мне тоже надо посетить? – спросил он Бабý.
Тот, задумавшись на секунду, ответил:
– Нет, не стоит. Слухи сделают все, что надо.
Наконец, обойдя всю деревню, Махеш Капур уехал, поблагодарив Бабý и заметив Ману:
– Возможно, вы с Бхаскаром и правы. А ты, хотя и не успел выучить урду, провел здесь время не впустую.
Ман не мог вспомнить, когда отец в последний раз хвалил его. Он был несказанно удивлен и так тронут, что на глазах у него даже появились две слезинки.
Махеш Капур сделал вид, что не замечает их, кивнул, посмотрел на небо и сделал рукой общий прощальный жест.
Джип, хлюпая по лужам, двинулся в город.
Ман спал на веранде, потому что мог пойти дождь. Проснулся он поздно. Бабá был рядом, но не хмурился и не спрашивал сердито, почему Ман пропустил утреннюю молитву, а вместо этого сказал:
– Я вижу, ты проснулся. В идгу[131] пойдешь?
– Конечно. Почему бы нет?
– Тогда тебе надо быстро собираться, – сказал Бабá, похлопав по спине тучного черного козла, задумчиво щипавшего траву около дерева.
Остальные члены семьи уже ушли, и Бабá с Маном шагали вдвоем по полям, простиравшимся между Дебарией и Сагалом. Идга находилась в Сагале и занимала часть школы около озера. Небо по-прежнему закрывали тучи, но они были подсвечены снизу, и рисовые посадки сверкали изумрудной зеленью. На затопленном поле плавали утки, вылавливавшие червей и насекомых среди всходов. Все было свежим и действовало освежающе.
Со всех сторон к идге стекались мужчины, женщины и дети. Все были одеты по-праздничному – либо в новой одежде, либо, если не могли приобрести ее, в старой, но безукоризненно чистой и свежевыглаженной. Тут собрались жители не только Дебарии и Сагала, но и всех соседних деревень.
Мужчины носили по преимуществу белые курты-паджамы, но на некоторых были лунги[132], а третьи решились нарядиться в цветные курты – правда, не слишком яркие. На голове у них были шапочки – как белые, тонкой работы, так и блестящие черные. Одежда женщин и детей была разных цветов: красного, зеленого, желтого, розового, темно-бордового, синего, индиго, фиолетового. Даже под черной или темно-синей буркой, которую носили большинство женщин, можно было видеть край цветного сари или шальвар, а также нарядные браслеты и чаппалы на ногах, окрашенных ярко-красной хной и забрызганных грязью, неизбежной в период муссонов.
Когда они пробирались по одной из узких троп, перед ними возник старик изможденного вида в грязном дхоти. Сложив руки, он умоляюще обратился к Бабé:
