Минакши настолько не привыкла получать нагоняй от Чужака в ее родительском доме, что сразу стихла.
После обеда, когда все перешли в гостиную и был подан кофе, госпожа Чаттерджи отвела Амита в сторону и сказала:
– Минакши и Куку правы. Она хорошая девушка, хотя почти не раскрывает рта. Но с тобой, я думаю, она быстро вырастет.
– Маго, ты говоришь так, будто она тоже какой-то гриб. Чувствую, Куку и Минакши тебя уже обработали. Но не бойся, я не стану избегать ее только потому, что ты этого не хочешь. Я не Дипанкар.
– Никто тебя с ним и не сравнивает, – сказала госпожа Чаттерджи. – Мне только хотелось бы, чтобы ты был приветливее за столом.
– Все, кто мне нравится, должны увидеть меня во всем блеске, – возразил Амит.
– Не думаю, что такой подход полезен в обществе, дорогой.
– Согласен. Но подходить ко всему с точки зрения полезности тоже может быть бесполезно. Почему бы тебе не побеседовать с госпожой Мерой немного? Она держалась довольно замкнуто за обедом. Ни разу не упомянула свой диабет. А я поговорю с ее дочерью и извинюсь за свое недостойное поведение.
– Как пай-мальчик.
– Как пай-мальчик.
Амит подошел к Лате, беседовавшей с Минакши.
– Иногда он бывает ужасно груб – без всякой причины, – говорила Минакши.
– Это обо мне? – спросил Амит.
– Нет, – ответила Лата, – о моем брате.
– А-а…
– Но это вполне можно сказать и о тебе, – бросила Минакши. – Уверена, ты либо писал что-нибудь странное перед обедом, либо читал что-нибудь не менее странное.
– Ты права. Я хотел пригласить Лату посмотреть книги, которые обещал ей послать, но так и не послал. Это подходящий момент, Лата? Или ты предпочитаешь сделать это в другой раз?
– Нет-нет, момент подходящий. Но не начнут ли они как раз петь?
– Думаю, запоют минут через пятнадцать, не раньше… Прошу прощения, что был так груб за обедом.
– Ты разве был груб?
– А разве не был? Тебе показалось, что не был? Может, и так. Теперь уже трудно сказать.
Когда они проходили мимо комнаты, где был заперт Пусик, за дверью раздалось рычание.
– Гипотенузу этого пса надо оквадратить, – заметил Амит.
– Он действительно укусил Ганса?
– Еще бы. И очень сильно. Сильнее, чем Аруна. Правда, на белой коже все выглядит страшнее. Но Ганс перенес это стойко. Это своего рода обряд посвящения в родственники.
– О! Мне это тоже предстоит?
– Трудно сказать. А ты хочешь, чтобы Пусик тебя укусил?
Лата смотрела на комнату Амита новыми глазами. Это здесь он написал «Жар-птицу» и посвящение ей, Лате. Бумаг вокруг было набросано больше, чем в прошлый раз, когда она заходила сюда. На кровати валялась одежда и книги. «Казалось мне, кровь стынет в жилах, / хотя и жарко очень было», – вспомнилось Лате. Вслух она спросила:
– От тебя хорошо видно амальту?
Амит открыл окно:
– Не очень. Лучше всего ее видно из комнаты Дипанкара. Она как раз над его хижиной. Но мне видно ее тень, и этого достаточно.
– «…как тень амальты легкий ветер / качал с травою в лунном свете».
– Да. – Обычно Амит не любил, чтобы ему цитировали его стихи, но, когда это делала Лата, он не возражал. – О, подойди к окну! Как ночь нежна[187].
Они постояли у окна. Было полное безветрие, и ничто не качало тень амальты. С ветвей свисали темные листья и длинные стручки с горошинами, но кистей желтых цветов не было.
– Ты долго писал это стихотворение?
– Нет. Я сочинил его в едином порыве, когда эта чертова птица не давала мне уснуть. Однажды я написал шестнадцать безумных терцетов, лихорадочно стремясь к какой-то вершине. Можешь себе представить? Шестнадцать! Я чуть с ума не сошел. А потом несколько дней доводил стихотворение до ума. При этом мне жутко не хотелось даже смотреть на него, и я избегал этого, как мог. У меня всегда так. Терпеть не могу писать.
– Ты терпеть не можешь писать?! – Лата повернулась к нему. – Почему же тогда пишешь?
Амит нахмурился:
– Это лучше, чем тратить жизнь на возню с законами, как отец и дед. А главная причина в том, что мне нравится, когда вещь уже написана. Писать ее – вот что скучно. С небольшим стихотворением помогает, конечно, вдохновение. Но с этим романом приходится силой загонять себя за стол. За работу, за работу, Макбет, не увиливай[188].
Лата вспомнила, что Амит сравнивал роман с неудержимо разрастающимся баньяновым деревом. Это сравнение показалось ей довольно зловещим.
– Может, ты выбрал слишком мрачную тему?
– Да. И наверное, это слишком недавняя история. – Со времен голода в Бенгалии не прошло и десяти лет, и память о нем была еще слишком жива у тех, кто его пережил. – Но я не могу начать все с начала, это хуже, чем переписывать. Он у меня написан уже на две трети. Две трети, две трети, поймали птичку в сети… Но я же обещал показать тебе книги… – Он внезапно остановился. – У тебя очень приятная улыбка.
– Как жаль, что я не могу ее видеть, – рассмеялась Лата.
– Ты не оценила бы ее, – возразил Амит. – Ты не сумела бы это сделать – по крайней мере, так хорошо, как я.
– Ты, я смотрю, знаток улыбок, – заметила Лата.
