В придорожном кафе обязательно кладут в чай сахар, если специально не попросишь не делать этого. Каждый раз, когда женщина-индианка наливала чай, маленькая кухонька наполнялась паром. Мужчины, сидевшие по двое и по трое, молча ели свой завтрак, обед или ужин в зависимости от того, когда у каждого из них начался этот день. Здесь тоже чувствовалось приближение Рождества. Шесть засаленных разноцветных стеклянных шаров висели над прилавком для создания праздничной атмосферы, к стене был прибит сетчатый чулок – с просьбой о пожертвованиях для парализованных детей. Смайли держал перед собой вечернюю газету, но не читал ее. В углу, не далее чем в четырех метрах от него, маленький Фон занял классическую позицию «дядьки», приглядывающего за подопечным. Его темные глаза дружелюбно улыбались всем посетителям и входной двери. Он брал чашку левой рукой, а правую держал почти прижимая к груди – без явной цели, просто так. «Сиживал ли вот так когда-нибудь Карла, – подумал Смайли. – Искал ли иногда убежища среди тех, кто далек от его мира?» Босс иногда тоже прибегал к этому. Босс создал для себя целую жизнь – вторую, третью или четвертую – в двухкомнатной квартирке на верхнем этаже, рядом с Западным обводным каналом. Там его знали как господина Мэтьюза, причем это имя не было зарегистрировано у «домоправителей» в качестве одной из нескольких фамилий, которыми он пользовался. Конечно, сказать «целая жизнь» было бы преувеличением. Но он держал там какую-то одежду, там жила женщина – сама миссис Мэтьюз, и у них даже была кошка. Рано утром по четвергам он брал уроки игры в гольф в клубе ремесленников, а сидя за письменным столом в Цирке, он с презрением отзывался о черни и голытьбе, о гольфе и любви и обо всех остальных недостойных интересах и стремлениях, которые в глубине души его влекли. Он даже взял в аренду садовый участок, припомнил Смайли, рядом с запасными железнодорожными путями. Миссис Мэтьюз настояла на том, чтобы Смайли поехал с ней в ее ухоженном автомобиле «моррис» посмотреть на него. Это было в тот день, когда он сообщил ей печальную новость. Участок был такой же, как и все остальные, и там царил такой же беспорядок: росли непременные розы, хранились заготовленные на зиму овощи, которые никогда не использовались, а сарайчик для садового инвентаря был забит шлангами и коробочками из-под семян.
Миссис Мэтьюз была вдовой, мягкой и уступчивой, но умеющей справляться с жизненными невзгодами.
–
– Он действительно умер, – заверил ее Смайли, и она ему поверила, и была очень благодарна. Он не стал добавлять, что жена Босса окончила свой земной путь одиннадцать лет назад и до самого своего конца не сомневалась, что ее муж чем-то там занимается в Управлении угольной промышленности.
Приходилось ли Карле придумывать, как убедить в необходимости чего-нибудь членов какого-нибудь комитета? Приходилось ли ему участвовать в хитроумных заговорах, обманывать глупых, льстить умным, узнавать себя в кривых зеркалах типа Питера Уэрдингтона – и все это ради того, чтобы сделать свое дело?
Он взглянул на часы, потом на Фона. Телефон-автомат висел рядом с туалетом. Но когда Смайли попросил хозяина кафе разменять деньги, чтобы позвонить, тот отказал на том основании, что очень занят.
– Эй ты, ублюдок, кончай выкобеннваться, дай ему монеты! – прикрикнул шофер-дальнобойщик, с головы до ног одетый в кожу.
Хозяин беспрекословно повиновался.
– Как все прошло? – спросил Гиллем, ответивший по прямому городскому аппарату.
– Очень хорошая информация о прошлом, – ответил Смайли.
– Гип-гип ура, – отозвался Гиллем.
Еще одним обвинением, которое впоследствии выдвигали против Смайли, было то, что он тратил свое драгоценное время на второстепенные дела, вместо того чтобы поручить их кому-нибудь из подчиненных.
