Достопочтенный школяр полностью

Джерри сидел на деревянном полу, неуклюже расставив колени и повернув ступни мысками внутрь – словно саранча, вспоминала потом почтмейстерша, – нет, может быть, он сидел на подушке, а мешок с книгами использовал как маленькую скамеечку. На полу между ног стояла пишущая машинка. Вокруг были разложены отдельные страницы рукописи – прижаты камнями, чтобы их не унес раскаленный ветер, от которого не было спасения на этой выжженной вершине холма, а рядом, под рукой, стояла оплетенная бутыль с местным красным вином – несомненно, на тот случай (знакомый даже величайшим творцам), если ниспосланное Всевышним вдохновение изменит и его потребуется подкрепить. Джерри был одет, как всегда, чем бы ни занимался: слонялся ли бесцельно по участку, или возился с десятком никудышных оливковых деревьев, или тащился с Сироткой в деревню за покупками, или сидел в таверне за стаканчиком терпкого вина. На нем были желтые ботинки из оленьей кожи, которые Сиротка никогда не чистила, и поэтому мыски у них вытерлись добела; короткие носки, которые она никогда не стирала; заношенная рубашка, которая когда-то была белой, и серые шорты, которые выглядели так, как будто их хорошо потрепали злые собаки, и которые любая порядочная женщина давно бы уже починила. Джерри встретил почтмейстершу знакомым, непрерывно льющимся потоком слов, одновременно и застенчивых, и восторженных, которые по отдельности она не понимала, а улавливала только их общий смысл – как в новостях по радио, – но могла потом изобразить с удивительной достоверностью, показывая при этом свои гнилые, в черных дуплах, зубы.

– Матушка Стефано, черт меня дери, вот это да! Да вы, наверное, совсем изжарились. Какая же Вы молодчина! Вот, промочите-ка горло, – оживленно приговаривал он, спускаясь по кирпичным ступенькам со стаканом вина для нее, расплывшись в широкой до ушей улыбке.

Так улыбаться мог бы удачливый школяр после успешной сдачи экзамена. В деревне его так и звали: Школяр. За девять месяцев по почте ему не приходило ничего, кроме посылок с книгами в мягкой обложке да еженедельного коротенького письма от дочери, а теперь – откуда ни возьмись – эта срочная телеграмма из Лондона, внушающая невольное почтение: лаконичная, как приказ, но с оплаченным ответом аж на пятьдесят слов! Подумать только – пятьдесят – сколько же это стоит! Поэтому неудивительно, что все, кто мог, захотели прочесть ее.

Сначала они споткнулись на слове «достопочтенный» : «Достопочтенному Джеральду Уэстерби». Почему? Что это значит? Булочник, который во время войны попал в плен и оказался в Бирмингеме, извлек откуда-то видавший виды словарь: «благородный, достойный; титул, который имеет сын пэра». Конечно, синьора Сандерс, которая живет на другой стороне долины, уже давно говорила, что Школяр принадлежит к знатному роду. Второй сын газетного магната, сказала она, лорда Уэстерби, владельца известной газеты, ныне уже покойного. «Сначала умерла газета, а потом и ее владелец», – так сказала синьора Сэндерс, остроумная женщина, и все они повторяли ее шутку. Потом в телеграмме шло слово «сожалею» – это было легко. «Советую» – тоже понятно. Почтмейстерша с радостью обнаружила, что вопреки ее ожиданиям, англичане, несмотря на все свое упадничество, позаимствовали немало слов из доброй старой латыни. Со словом «опекун» пришлось потруднее, потому что словарь привел их к слову «защитник», «хранитель» или «блюститель», и, конечно же, мужчины начали отпускать сомнительные шуточки, которые почтмейстерша пресекла со всей суровостью. Наконец, шаг за шагом, весь шифр был разгадан, и ситуация прояснилась. У Школяра есть опекун, то есть человек, заменяющий отца. Этот опекун серьезно болен, лежит в больнице и хочет перед смертью непременно увидеть Школяра. Только его одного, и никого другого. Ему нужен только достопочтенный Уэстерби. Их воображение дорисовало остальные детали картины: рыдающая семья собралась у смертного одра; впереди – безутешная жена; священник причащает умирающего; все ценные вещи убирают под замок, и по всему дому – в коридорах, в кладовых – шепотом произносят одно и то же: «Уэстерби – где же достопочтенный Уэстерби?»

Оставалось разобраться с подписями в конце телеграммы. Подписей было три, и эти люди называли себя «солиситорами», то есть «поверенными», или «ходатаями». И, должно быть, сходство этого слова с «ходоками» снова развязало языки, и один за другим посыпались двусмысленные намеки, но когда разобрались, что оно означает не что иное, как «нотариус», лица сразу посуровели. Пресвятая Дева Мария! Если делом занимаются три нотариуса, значит речь идет о больших деньгах. И если все трое настояли на том, чтобы поставить свои подписи, да к тому же оплатили ответ из пятидесяти слов, тогда, наверное, деньги не просто большие, а сказочно огромные! Горы денег! Вагоны денег! Неудивительно, что Сиротка так цепляется за него, шлюха!