В этот момент откуда-то сбоку выскочил еще один конный отряд. Впереди скакал молодой смуглый здоровяк, его длинные волосы развевались на ветру. Петр помертвел: с таким количеством кавалерии точно не справиться. Но всадники, размахивая саблями, врезались не в толпу растерявшихся русских пехотинцев, а в тыл гусарам. Те попытались развернуться, чтобы принять атаку, и оказались спиной к штурмующим. И только тут царь заметил, что новоприбывшие конники скакали под знаменами с изображением православных ликов. Он почувствовал такое облегчение, что ноги чуть не подкосились. Стрельцы радостно зашумели, а Василий, словно безумный, заорал:
– Братцы, глядите, наши-и!
– Кто это, Вась? – изумился Петр. – Откель взялися?!
– Резерв, государь. Полк князя Еншина, мурзина сына.
– Кого-о?!
– Сулешева. Отец его из Орды переметнулся.
Между тем бой у стены продолжался. И те и другие рубились отчаянно. У Петра заболели глаза, настолько часто то здесь, то там сверкали солнечные блики на окровавленных клинках. Всадники Сулешева размахивали саблями, гусары – длинными кончарами[16], пехотинцы стаскивали их на землю и добивали бердышами и палицами, кто-то стрелял из пищалей, лошади метались в толпе, взвивались на дыбы…
«Смешались в кучу кони, люди», – всплыло в голове у Петра.
– Батюшка царь! – раздалось рядом.
Он повернул голову: перед ним повалился на колени толстый краснощекий бородач с перепачканным копотью лицом. Подняв голову и пытаясь отдышаться, он выпалил:
– Князь Пожарский послал… меня, государь. Ваську кличет. Ранен он, помирает!
– Как?! – в один голос воскликнули царь и страж.
– Да, батюшка, – кивнул краснощекий, – из пищали в него саданули. Я было к нему, а он – ступай, мол, Ваську мово немедля приведи.
Василий недоверчиво нахмурился и воинственно шагнул к нему.
– А ты кто такой?
– Иван я, Козлов. Голова с полка воеводы Троекурова. Еле пробился к вам. Не сумлевайся, паря, меня всамдель князь Дмитрий Михалыч послал. Вот, перстень в поруку передал. Велел тебе со стрельцами, не мешкая, к нему прорываться, он возле смоленского арсенала лежит.
Козлов протянул Василию кольцо с красным камнем, тот взял его дрогнувшей рукой и молча кивнул.
– Евонный… – прошептал страж и в растерянности взглянул на царя.
Петр кивнул, глазами указал на шатер и шагнул внутрь. Васька, опустив руки, с лицом белее мела, тихо пошел за ним.
– Ступай, – тихо, но решительно сказал Петр, едва за ними опустился полог. – И стрельцов бери, князь пустое велеть не станет.
– Да как же я тебя оставлю-то, государь, – запротестовал было Василий, но тут же сник.
Губы его тряслись, на белесых ресницах дрожала непрошеная слеза: весть о скорой кончине Пожарского совершенно выбила беднягу из колеи.
– Не тревожься, ступай, – повторил царь. – Оставь мне пару дюжин, остальных уводи. Почто мне боле? А тебе люди надобны, Бог знает, скок князя искать придется.
– Коли в ставке не укроешься, никуда не пойду, – заупрямился страж.
– Добро. Пока не воротишься, буду тут дожидаться. Ну, ступай.
Васька упал на колени и поцеловал полу походного кафтана царя. Ему до холода в груди боязно было покидать своего маленького подопечного. Но там, в огне и дыму, умирал тот, кого он почитал больше родного отца. И страж, перекрестив напоследок Петра, поспешно вышел.
У ставки толпились стрельцы, вполголоса тревожно переговариваясь. Василий кивнул в сторону города и крикнул:
– Пошли, робята!
– За-а мной! – рявкнул сотник, и стрельцы горохом посыпались с насыпи.
Васька последний раз обернулся на царскую ставку – все спокойно. Охранники стоят рядом с шатром, а самого Петра не видать.
– Держит слово государь, – благодарно улыбнулся страж и переключился на предстоящую задачу.
А была она непроста. Спотыкаясь и падая, Василий и стрельцы бежали под огнем городской артиллерии, ядра свистели над головой, где-то впереди стрекотала картечь. Человек двадцать из отряда упали, не добежав до стены.
У пролома все еще шла жаркая битва. Гусары отчаянно размахивали кончарами и карабелами[17], пытаясь выбраться из гущи русского войска. Вот один из них ранил саблей казака, тот упал и тут же попал под копыта чьей-то лошади. С отвратительным хрустом треснул череп.
Василий сглотнул, чтобы подавить накатившую тошноту. Помочь бы! Но нет, задерживаться здесь нельзя. Князь хочет сказать что-то важное перед смертью, значит, нужно спешить. Протолкнувшись сквозь плотные ряды русских, он со стрельцами оказался у стены.
Пролом уже никто не защищал, бои с гарнизоном переместились в город. Васька вскарабкался на насыпь, образованную рухнувшими камнями. Вот он – Смоленск! Разгромленный, окровавленный – но уже почти наш! Сердце радостно забилось. Он оглянулся, но царской ставки не увидел, все вокруг застилал дым. И в это мгновение боль обожгла руку, скользнула к плечу. Василий схватился за рану – из-под пальцев медленно расплывалось красное пятно.
«Хорошо шуйца, не десница», – подумал царский страж и рванулся вперед.
