Вот после этого Федор Иванович и предложил поднять подати. Петр согласился. А куда было деваться? Одно только взятие Азова весной пятнадцатого года встало в немалые деньги. Заруцкий, тщательнейшим образом подготовленный, штурмом взял крепость и засел в ней с пятью тысячами казаков. Петр велел тайно посылать им оружие, продовольствие и вознаграждение, при этом бояре с ясными глазами уверяли посланцев османского султана, что царь не имеет отношения к деяниям негодяя-атамана. Помнится, тогда Петр забавлялся про себя, мол, похоже, у Руси традиция использовать «зеленых человечков», а вот теперь ему стало не до смеха. Он, значит, требовал денег, а Шереметев решил на этом поживиться? Не на редкие продукты налог ввел, а на соль, которой сам торгует и без которой народу никак не обойтись! Ну, подлец, ну, пройдоха, как же бессовестно использовал его, Петра! А он еще Шереметеву велел во всем разобраться… Поставил волка овец пасти! Да, обвел его вокруг пальца регент, словно он и в самом деле был неразумным ребенком!
С пунцовыми щеками Петр вскочил и принялся ходить из угла в угол. Вдоволь набегавшись, он остановился перед Воротынским.
– Уразумел я, Иван Михалыч, благодарствую. Ступай, буду думать.
– Ты уж, батюшка, всамдель бы к людям повернулся, вот оно ладно было б. Школы да по льду бегать с палками, оно, вестимо, надобно, да только и об народе недурно б поумышлять.
– Понял я, понял, – раздраженно отмахнулся Петр, и боярин убрался восвояси.
Постояв с минуту в раздумьях, царь повернулся к Филимону:
– Теперь ты давай сказывай.
– Об чем, батюшка?
– Да все об том же. Аль, думаешь, не видал я, как ты на Иван Михалыча хмыкал?
Писарь усмехнулся и пожал плечами.
– Что ж тут сказывать, надежа-царь, лихо приходится людишкам твоим. И впрямь обложили их бояре со всех сторон аки волков в охоте. Туда глянешь – такая подать, сюда – эдакая. Кругом пошлины на свободный-то люд, а те, кто в крепости, оброк да барщину тянут. И всем уж больно невмоготно.
– Но как-то ведь живут?
– Какие без семей, те в степь многие бегут, кто в Азов к Заруцкому, а кто в Дикое Поле. А ежели с детями, так их в кабалу вечную запродают, потому как кормить совсем невмочь.
Слушая писаря, Петр мрачнел на глазах. Какой же он идиот: положился на думцев! Увлекся военными и культурными преобразованиями, а до экономики руки так и не дошли. Тянул из казны последнее, мол, я царь, дайте мне денег, и все тут! Ну, не осел ли?
Ладно, хватит себя казнить, толку от этого… Да, сплоховал, но надо исправляться. Брать все в свои руки. Только ведь бояре костьми лягут, чтоб никаких новшеств не допустить и власть сохранить. В одиночку с ними бороться бессмысленно, тем более неизвестно, сколько времени осталось ему провести в этом мире. Вон Петр Первый всю жизнь положил, чтоб закостенелую Русь с места сдвинуть, а ведь было это на столетие позже. А сейчас местничество процветает, бояре друг другу за должности глотки рвут, а на остальное им плевать. Отменить бы его, и крепостное право заодно. Но как? Нет, такое он не потянет, еще свергнут да убьют, чего доброго. Вот если б были надежные помощники… Филимон и Васька жизни за него отдадут, да только толку от них, они люди маленькие. Воротынский, хоть и верный человек, но против своих вряд ли пойдет. Пожарский? Он, конечно, поддержит в случае чего, но у него и с войском забот выше крыши. Да, похоже, в экономической реформе союзников нет.
Однако и сидеть сложа руки нельзя, народ возмущается. Пока мужики настроены довольно мирно, но уж кому-кому, а Петру-то известно, чем кончился Соляной бунт. Подумать страшно, что может начаться через несколько дней. Впрочем… А что, мысль неплоха!
Филимон, все это время сидевший неподвижно и напряженно наблюдавший за царем, увидел его просветлевшее лицо и улыбнулся.
Надобно б нам с тобою, Василь Григорьич, что-то учинить, дабы и прибыли сохранить, и головы не лишиться.
– Это мы завсегда, – улыбнулся Телепнев. – Сказывай, что умышляешь.
– Так ведь штука-то простая, – снисходительно кивнул Шереметев, – всего-то и делов – книги разрядные подправить, чтоб чего лишнего не промелькнуло. Зазря, что ль, я твово братца в Казенный приказ пристроил?
Они сидели в старых палатах Федора Ивановича, которым он доверял намного больше, чем царскому дворцу. Уж здесь-то точно никто не подслушает, не то что в Теремном, где, того и гляди, попадешь с такими разговорами в лапы завистников. А завидовали боярину многие.
Но сейчас положение Шереметева могло пошатнуться, и он занервничал. А потому срочно вызвал Телепнева – оговорить, что следует предпринять.
– Почто тебе разрядные книги-то, Федор Иваныч? Кто в них глядит? – удивился думный дьяк.
– Э, не скажи, Василь Григорьич, не скажи. Один Бог ведает, как оно обернется-то. Вдруг царенок кому их проверить накажет? Благо, ноне он мне велел в этом деле разобраться, а ну как передумает?
Телепнев от души рассмеялся:
– Кто передумает, малец шестилетний?
