– Гляди, какое, – важно говорил низенький коренастый продавец, – прямиком из закатных стран.
– Ага, – подмигнул покупатель, улыбчивый черноволосый мужичок в зипуне, – поди, такого шереметевская дворня и обпилась, когда им чадовы чудеса-то привиделись.
Все вокруг рассмеялись, а толстая баба в коротком шугае приподняла подол юбки и звонко выкрикнула:
– Ох, мне бы пару мужичков вином энтим опоить, я б им свои чудеса показала!
Снова хохот. Васька, активно работая локтями, пробрался через собравшуюся толпу и встал напротив мужичка.
– Неправда твоя! – горячо начал он. – Никто не обпивался, а чудеса всамдель были, самые настоящие!
– Да полно!
– Ты-то почем ведаешь, служивый? – дернул его за рукав какой-то старик.
– Я сам тогдась на том дворе стоял! Своими очами видел горящие буквицы, а вдругорядь слыхал глас Богоматери…
– Эва, сказанул, – рассмеялась баба в шугае. – А Илья-пророк на огненной колеснице не спускался ли?
Теперь уже гоготали, казалось, все винные ряды.
– Я не прилыгаю[23]!
Толстуху вдруг отодвинул пожилой стрелец с седыми усами и умным взглядом.
– Слышь, паря, – обратился он к Ваське, – коль ты на том дворе стоял, должон помнить Агафью, иже мамкой дитятиной была.
– Ну, помню, вестимо.
– Так вот она надысь самолично сказывала, мол, чудеса по указке князя Пожарского учиняла. И стражник чадов ей помогал.
– Да как же? Не могла Агафья… То, небось, и не она была вовсе. Наговор это, батя.
– Нет, служивый, взаправду. Она моя давнишняя знакомица, так что сумлений тут никаких.
Ошарашенный, Василий кивнул и медленно побрел к саням.
– Вась, ты, что ль?!
– Я, Агафья.
Бывшая мамка заполошно всплеснула руками. Глаза вспыхнули радостью, и она бочком подскочила к гостю.
– Батюшки, чего ж ты на стуже-то стоишь? Ступай за мной, травяным настоем напою.
Вскоре они уже входили в просторную поварню, где шипели и шкварчали яства для готовящегося ужина. Дворня помнила бывшего Петрушиного стража и забросала его вопросами:
– Чет тебя давно не видать, а, Васьк?
– Все ли ладно?
– Ты при князе Пожарском аль прогнали уже?
– Ну, полно, полно, – махнула рукой Агафья, увлекая Василия в угол за печкой, где стоял небольшой, крепко сбитый стол.
Через пять минут перед Василием красовался дымящийся пузатый жбан, от которого шел терпкий запах трав, и большая плошка ячменных лепешек. Дела с соседским конюхом у Агафьи не сладились, и теперь она вовсю хлопотала вокруг гостя.
– Ой, батюшки! – Женщина суетливо всплеснула руками и умчалась. Но вскоре вернулась, прижимая к груди нечто, завернутое в цветастую тряпку. – Во-от, отведай-ка, Вась, настоящий сахар. Давеча подарили. В девичьей его прячу, в своем теремке[24].
Она бережно развернула ткань и положила на стол желтоватую головку сахара.
– Да нет, благодарствую, не жалую я сласти. Ешь сама. Давай-ка расколю.
– Ой, а я-то как люблю, страсть! – Она разлила по кружкам зеленоватую пахучую жидкость, подвинула к Василию лепешки и уселась напротив, подперев подбородок ладонью: – Ну, давай сказывай, где ты ноне да как?
– При царе-батюшке я, Агаш. Вдругорядь все обскажу подробно, а теперича у меня дело до тебя. Ты почто на Пожаре сказывала, будто сама чудеса с посланником творила?
Женщина вздрогнула, щеки ее залились краской.
– Я? Да об чем ты? И в думках не держала, – скороговоркой ответила она.
Ее вдруг живо заинтересовал беленый бок печки, она вперила в него взгляд, а потом со словами «А посластить-то!» потянулась за сахаром. Василий, наблюдая, как дрожит ее рука, лишний раз убедился, что стрелец на базаре не лгал.
– Агафья! – нахмурился страж.
– Ну че ты пристал? – Пряча глаза, она отправила в рот кусочек сахара и глотнула обжигающей жидкости. – Ох, сладко! Сам-то точно не хошь?
Но на Василия ее отвлекающие маневры не подействовали. Он наклонился к ней через стол и прошептал:
– Слышь, баба, коли ты мне немедля все не обскажешь, я тебя к царю сволоку. А он велит тебя в Тимофеевской башне пытать, не сумлевайся!
– Да не ведаю я нич… – начала было Агафья и вдруг замерла.
Лицо ее сморщилось, словно от боли, она схватилась за живот и тяжело задышала. Царев страж утомленно закатил глаза.
– Ну, хватит притворствовать, все одно ответствовать придется. Слушай, Агафья, ежели… Эй, Агаф… Агафья, ты чего?
Глаза женщины закрылись, она стала заваливаться набок, и Василий едва успел подхватить ее.
– Чего ты?! – ошарашенно повторял он. – Да что с тобой?
Взбудораженные криками, из-за печки выглянули челядинцы и теперь стояли, в ужасе глядя на ее зеленовато-белое лицо. Веки Агафьи дрогнули и слегка приоткрылись.
– Васьк, – прошептала она, тяжело дыша, – ведь то… потрава… в сахаре-то…
– Кто?! Кто тебе его дал?!
Враз пересохшие губы скривились, силясь произнести главное.
– Так это… это… о-ох!
Голова ее откинулась назад, глаза закатились.
– Еб… – выругался Василий, подхватил Агафью на руки и побежал к саням.
Вслед ему неслись разноголосые причитания шереметевских челядинцев.
