Через несколько минут подчиненный открыл дверь, пропуская вперед молодую девушку, недавно встречавшуюся с Владом в баре.
Пройдя на середину комнаты, она присела на одно колено и низко опустила голову.
Далматинец довольно улыбнулся и махнул Бульдогу. Олег вышел.
— Ну, здравствуй, дочь! С возвращением!
Девушка подняла на него глаза и расплылась в довольной улыбке.
Максим начинал нервничать. Раньше такого никогда не случалось. Даже если наказана, его раны обрабатывала только она.
Абиссинец и Единорог вошли в операторскую. Самуил повернулся и поднял руку в знак приветствия.
— Наконец-то…
Наставник склонился к мониторам.
— Ну, что там? Что он делал?
— Ничего. Просто лежит.
Единорог плюхнулся в кресло.
— Не вставал? И посуду не бил?
— Ага. Даже не шелохнулся, как улегся. Он, и правда, нечто. Я уже и размяться успел, и кофе выпить, а он как статуя. При этом смотрит в одну точку, на меня, ха-ха. Интересно, глаза у него еще не окосели?
Абиссинец вздохнул:
— Это нормально. Кирин решил ждать.
— Ее?
— Думаю, да.
Единорог достал ножи и начал крутить их между пальцами.
— Почему он не стал разговаривать с тобой?
Наставник снова вздохнул и поставил на стол кружку с кофе, которую только что налил.
— Это табу, установленное Далматинцем. Я не имел права заходить в эту комнату, пока он там находится один, тем более разговаривать с ним.
Самуил скривился в усмешке. Абиссинец оперся ладонями на столешницу и закрыл глаза, вспомнив сегодняшний инцидент.
— Если честно…
Его бойцы непроизвольно повернули головы. Мужчина замешкался, не зная, как правильно признаться в своей слабости, чтобы не посеять сомнения в головах тех, за кого он отвечал сейчас.
— Если честно, там, в комнате… я испугался… очень испугался, простите мой обман… — Он скривился и на секунду закрыл лицо ладонями, будто пытаясь скрыться от стыда.
В операторской воцарилась тишина. Оба не знали, что сказать. Такого Абиссинца они видели впервые.
— Простите, я соврал вам утром, предполагая, что моя встреча с Кирином может закончится плохо. Я боялся, когда шел к нему… испугался мальчишку, смешно?
— Ни черта не смешно. — Самуил вскочил, хотел что-то сказать, но передумал, сел обратно и задал вопрос, крутящийся на языке. — Так ты предвидел его действия, и он действительно мог…
Абиссинец нервно облизал губы, ставшие внезапно сухими:
— Мог.
И снова тишина. Единорог и Самуил понимали, что наставник говорил на полном серьезе, а не просто нагнетал. Они ни разу не видели его отступившим или испуганным. А сейчас оба осознали — этот человек тоже умеет бояться. Человек, который всегда прикрывал их спины и спасал в нужный момент, мог погибнуть сегодня… от рук ребенка.
Пауза затянулась.
Наконец Абиссинец нарушил тишину:
— Он не сделал ничего только потому, что сам в замешательстве. Не знает пока, что правила изменились. Его телохранитель исчез, как только к нему вернулась память, и вместо нее пришел человек, который под дулом пистолета не должен был этого делать. Именно поэтому парень выбрал ожидание, больше ему ничего не остается в данной ситуации.
Самуил с облегчением выдохнул, представив на мгновение вышедшую из-под контроля ситуацию.
— Тогда что делать нам? Ждать вместе с ним?
— Пока да. Мне нужно все обдумать. — Абиссинец усмехнулся каким-то своим мыслям. — Пять лет назад я ни за что так не сглупил бы. И правда, смешно. Уже тогда я боялся этих детей…
Самуил недовольно скривился:
— Он и сейчас ребенок.
— Не совсем.
— То есть?
— По расчетам Далматинца… — Наставник поднял глаза вверх, подсчитывая экспериментальный возраст Максима. — …ему примерно должно быть от тридцати пяти до сорока? Восемнадцать мальчику только от рождения.
Единорог потянулся и зевнул:
— Тридцать пять? Старше меня?
— Примерно. Там были сложные расчеты, Далматинец долго объяснял, но всего я не понял. Точно не скажу…
Самуил недоверчиво повернулся к мониторам, прищелкнул языком, и заговорил на родном языке, заставив Единорога зарычать. Парня понимал только Абиссинец. Знание нескольких иностранных языков, помогало ему в других странах искать информацию, а несколько лет назад спасло его заместителю жизнь. То, что они так хорошо говорили на русском сейчас, тоже была его заслуга. И сейчас он улыбнулся, хоть и натянуто, заметив выражение лица Единорога, и игривую улыбку Самуила, вдруг осознавшего, что задел больную мозоль заместителя. Он ненавидел говорящих при нем на иностранных языках и всегда бесился из-за этого.
— Перестань говорить на корейском, бесит!
Самуил сделал вид, что разозлился и ответил ему по-корейски:
— Что ты имеешь против корейского языка, а?! Если ты не понимаешь, я не могу говорить на родном языке?! Выучи, и проблем не будет, я же не бешусь, когда ты с Абиссинцем на немецком говоришь!
— Черт! Достал! — Единорог вскочил и подлетел к Самуилу. — Ненавижу, когда я чего-то не понимаю! Понял? А твой корейский — я не понимаю!
