Гондри был одним из тех безупречных слуг государства – столпов Пятой республики. Лондон, война, партизанский отряд, ранения: он сделал героизм своим обычным делом. После 1945-го Гондри жил между горными вершинами и политикой. И добился высот в таких противоположностях, как втискивание крючьев в трещины и внесение поправок в законы. Он собрал все: первые великие проходы в Патагонии и Гималаях, председательство в Конституционном собрании, место в Сенате, в правительстве, диретиссимы и зимние восхождения в Альпах. За собой он оставил во льдах двух-трех товарищей по связке и немало политических трупов. Какое-то время он читал в Сорбонне курс по праву. И врывался утром понедельника в лекционный зал с окровавленными руками, потому что накануне взял очередной северный склон и всю ночь гнал из Шамони по автострадам, чтобы успеть к своим студентам. Прямота, сила духа, цельность, и – ни одного неверного шага, ни грамма посредственности. Горы, государство, конституция: этот тип никогда не спускался на землю. Быть может, он стремился к девственным пикам, чтобы там очиститься от гнилостного духа золотых чертогов госаппарата.
У него были гранитные плечи, мышцы перекатывались под пиджаком. Так что он здорово портил общий вид заседаний, сидя между унылыми министрами – карьеристами с брюшком. В Англии есть такие ребята, разные полковники Лоуренсы и Уилфреды Тесайджеры, в которых мускулы соединились с духом, мысль и действие сосуществуют в них неразрывно. Но во Франции такое редкость. В силу нашего дуализма мы считаем, что интеллектуал должен быть хилым, а атлет – слегка безмозглым. Однажды в Национальной ассамблее он напугал депутатов, сидевших напротив, когда в пылу обсуждения стал размахивать своими кулачищами на огромных, как ляжки, предплечьях.
Секретарша в Обществе сперва отшатнулась от нас.
– Мы пришли к президенту.
– У вас назначено?
– Нет.
– Тогда нужно записаться, вот вам номер…
Джек бросил крючья на стол.
– Нет, мадмуазель, давайте сделаем по-другому вы наберете господина Гондри, пожалуйста, и скажете, что у нас есть для него сюрприз с вершины Таккакора. Просто скажите ему это. Ответ вас удивит.
Через десять минут мы стояли в просторном кабинете на первом этаже Общества Памяти. Гондри, сидя в кресле, молча крутил в руках два погнутых куска металла. Красные руки дрожали. От долгих ночей на склонах всего мира его слезные железы высохли. Иначе, наверное, он бы плакал. Мы трое стояли с идиотским видом. Даже у Джека пропал весь гонор.
– Вот черт, – прошептал он вдруг, – значит, вы были там, через четверть века после меня. Так, я все отменяю, идем обедать!
Секретарша была явно не в восторге от такого поворота.
– Но, мсье Гондри, встреча с генералом…
– Плевать, Эдвига, переносите.
«У Гаскара» он был как дома. Ресторан кишел людьми, но никто не посмел спросить у Гондри, заказан ли столик: официанты безропотно провели нас к диванам в глубине зала. Мы шли за Гондри как три растерянных племянника, которых дядя вывел в свет, чтобы преподать урок. Рассадкой командовал он. Марселла слева от него, Джек – справа, я – напротив, между нами – бутылка бордо и два крюка на скатерти. Он заказал почки, Джек – жаркое, я – утиное филе, Марселла – воду.
– Две этих чертовых ржавых железки – наверное, лучший подарок за очень долгие годы, – сказал Гондри.
– Джек часто дарит то, что на подарки не похоже, – сказала Марселла.
– Две гнутые пластинки: моя молодость, моя сила. Тогда я, знаете, колотил как бешеный…
– Вы уж представляете, как мы разозлились, – сказал Джек.
– Как мальчишки, – сказала Марселла, – хуже! Как псы! Лишь бы первым помочиться на фонарь.
– Вы не могли знать, что мы ее уже брали, – сказал Гондри, – о нашей победе тогда никто не говорил, потому что трасса была паршивая, а мы ничего не рассказывали в Алжире. Хотя мы там барахтались как свиньи. Шесть дней на крошащемся склоне. Ни одной твердой зацепки… скотство… я только и думал, что вот сейчас умру. С Арманго, кстати, так и случилось пару месяцев спустя на «Зеленом пике», на уимперовском маршруте. Он был мне как брат, второй мой напарник.
Гондри пил и ел почки как тушенку в горном лагере.
– То, что вы сделали… – сказал он, указывая на нас ножом.
– То, что сделал Джек, – поправил я.
– Мы видели ту трещину и решили, что никто там никогда не пройдет. А через двадцать пять лет…
– В этом весь Джек: вечно лезет куда не надо, – сказала Марселла.
– Вы прошли впечатляющей тропой. Вы…
Гондри умер внезапно. Прямо, как и сидел, навалившись на бархатную спинку дивана. Подбородок мягко опустился на грудь. Потом, очень медленно, он повалился вперед, головой в тарелку. Люди вокруг вскрикнули. Марселла медленно допила свою воду. Джек сидел тихо, потом тронул пальцем плечо Гондри: «Hey, man»[11]. Приехали врачи, заговорили про «остановку сердца» и все в этом духе. Потом забрали тело. Какая-то дама сказала: какая прекрасная смерть. Заведение взяло счет на себя, Джек, уходя, сунул крючья в карман. На следующий день «Либерасьон» вышел с передовицей «Гондри сорвался», а «Ля Круа» – «Гондри: последняя высота».
