Доверься жизни полностью

– У нас – «одним кнутом двоих зашибить».

Капитан облокотился на борт, на неровный деревянный планширь. Он был чем-то взволнован и немного печален. Я записал его в «художники» по моей личной типологии, которую я составил за три года пребывания в сибирской Арктике. Русские люди несут на себе след истории. Время орудует резцом на их лицах. Жестокость и суровость пробивают борозды прямо в плоти. Долгими арктическими ночами там, наверху моей офшорной темницы, я часто мечтал о том, чтобы написать «Анатомию России и ее масс» по примеру Гюстава Лебона. Встречая очередного русского, я определял его в одну из пяти социоморфологических категорий, и ни разу – на тот момент – не было такого, чтобы их не хватало.

Скитающийся художник-изгнанник: длинный, бледный, глаза выцветшие, движения резкие, речь непоследовательна, волосы льняные, разговаривает сбивчиво, ближе к тарабарщине Достоевского, чем к тургеневской мягкости, выражен интерес к эзотерике и любой форме духовности, кроме исламских.

Охотник-сангвиник и душа компании: тучный, сильный человек с розовой натянутой кожей, голубыми глазами, густыми волосами (светлыми и часто сбритыми), он полон энергии, болтлив, громкоголос, любит выпить – славянский аналог провансальского «тартарена», – живет в глубинке, иногда в деревне, знает разные уловки и чинит все механическое, совершенно непрактичен и подлинно безразличен к искусству.

Заговорщик-неврастеник распутинского толка: брюнет абхазо-грузинского фенотипа, невысок, на лице печать прошлых невзгод, борода и усы скрывают надменность, молчалив и с виду покорен, наследник сложного и беспокойного прошлого, политические взгляды близки к нигилизму, изящно пренебрежителен к жизни, пополняет собой ряды бледных антицаристских мыслителей конца XIX века.

Молодой восторженный солдат, гроза фашистов: мускулистый, красивый парень аполлонического сложения, хищная улыбка, тончайший нос, мужественный профиль, мог бы служить натурщиком для сталинских скульптур или играть в массовке в эпических пародиях Эйзенштейна.

Бизнесмен-карьерист, обогатившийся за счет развала СССР: паразит, наживший состояние на распиле советского наследия, обрюзгший, бледный, толстый тип, под скверно подобранной дорогой одеждой, горой вычурных гаджетов и самодовольством скрывающий недостаток образования и культурную нищету тяготеет больше к китчу, чем к прекрасному, часто – москвич, природу воспринимает как парк аттракционов, а диких животных – как мишень для стрельбы из винтовки.

– Капитан!

– Да?

– Могу я угостить вас пивом?

– Благодарю.

– Во Франции капитаны всегда говорят, что не могут пить в рейсе.

– Эх, – вздохнул он, – Франция, тонкость, цивилизация.

Я решил, что он шутит. Вернулся с холодной «Балтикой № 3». Под шапкой пены – шипучее золото.

Мы чокнулись за встречу. Берег тянулся бесконечно. Перед нами проходили чередой мрачные бронзово-зеленые сосны – частокол бескрайних просторов. Рев двигателя казался таким же естественным, как биение наших сердец. Вдруг в стене леса показалась прогалина, поляна метров в сто шириной вдоль берега. Посреди поля пеньков стояла развалившаяся лачуга. Все заросло травой. Картина произвела на меня сильное впечатление: от нее веяло дикой красотой.

– Хижина блаженного Константина, – сказал капитан.

– Какой-то святой?

– Он живет еще.

– Здесь?

Пароход уже оставил видение позади. Пенный след за кормой напоминал жизнь: перемалывал все. Там, сзади, поляна была как расплывшееся по стене леса пятно. Капитан смотрел вниз по течению.

– Нет, хижина заброшена. Я, кстати, его знал. Он был водителем трамвая в Якутске. Удивительный человек. Его жена умерла от флебита, и тогда он решил посвятить себя Богу.

– Забавно.

– Что забавного?

– В несчастье кто-то проклинает Бога, а кто-то стремится к нему.

– Все дело в любви, сколько ее досталось от матери.

– От матери? – не понял я.

– Сила веры обратно пропорциональна тому, сколько любви получил человек. Из обласканных детей христиане выходят скверные. А кого не ласкали – те ищут тепла в молитве. Небесный Отец – это мать для недолюбленных…

– А… – ответил я.

– Я так думаю, – пояснил капитал.

– Понятно.

– Это теория, – добавил он.

– Ну и что Константин? – спросил я.

– Когда Алёна умерла, он ушел из транспортного предприятия. Это было в перестройку, при Горбачёве. – Капитан сплюнул за борт. – Продал квартиру и исчез. Его обнаружили только через полгода: он сколотил себе хижину, которую вы видели. Коробку три на четыре метра с печуркой, двумя окнами, и дровяник.

– Почему вы плюнули в воду?

– Горбачёв развалил Союз. Хуже сволочи.

– А Константин, чем он кормился?