Дело в том, что Майкл попадает к нам не в первый раз. Все в больнице его знают. Он родился с отверстием в диафрагме, мышце под легкими, которая помогает им расширяться и сужаться во время дыхания. Через это отверстие кишечник проник в грудную клетку, заняв место легких. В результате легкие не развивались, и пришлось делать операцию. При анестезии возникли осложнения, и пострадал мозг. Никто не был виноват, такое иногда случается. Теперь Майкл плохо владеет руками и ногами, его речь нарушена, и он страдает недержанием, так что вынужден носить подгузники. Кишечник так и не начал работать полноценно, он постоянно болит и из-за операций плохо усваивает питательные вещества, поэтому Майкл истощен, выглядит, как мешок с костями.
На обходе я перечитал его карту. Мать парнишки стояла возле кровати. Она выглядела перепуганной, расстроенной и беспокойной, постоянно суетилась вокруг сына, пока хирурги с ними говорили. Сам он смотрел в потолок, не интересуясь разговором. Некоторым из нас он сделал знак отойти – ему не нравилось, что вокруг толпится народ, словно на викторианской ярмарке уродцев.
Я вспомнил себя в 14 лет: неприятности в школе из-за плохого поведения, походы в боулинг и в кино, попытки проникнуть с друзьями в паб, откуда нас немедленно выгоняли. Майкл всю жизнь скитался по больницам. Мать ухаживала за ним, и он всегда осознавал, чем ей обязан и насколько унизительно такое положение. В четырнадцать хочется быть независимым, нарушать правила, ходить по краю, а вовсе не просить мать тебя вымыть, когда ты обделался, или терпеть бесконечные медицинские осмотры.
Мне стало его до ужаса жалко, ведь он не сделал ничего, чтобы такое заслужить, а я ничем не мог ему помочь. Сильнее всего мне в глаза бросилась одна деталь: над его верхней губой пробивались усики – тонкие темные волоски подростковой щетины. Ему пора было начать бриться, но кто мог его этому научить? Мать носилась с ним, как с малышом, не отдавая себе отчета в том, что он уже вырос. Это было словно финальное унижение, напоминание о том, что он полностью зависит от других и никогда не повзрослеет, не станет нормальным. Никто не виноват, но до чего несправедливо!
Снова заглянул к Труди на еженедельную чашку чая.
– Ты что-то похудел, – заметила она, когда я вошел в кабинет.
Я посмотрелся в зеркало, висевшее на двери изнутри. Труди была права, я действительно отощал. В первые несколько недель я еще испытывал голод и переживал, что не могу спокойно пообедать, а ужинаю не раньше десяти вечера, слишком усталый и сонный, чтобы жевать, а уж переваривать съеденное – и подавно. Однако вскоре я привык пропускать обеды или, в лучшем случае, перекусывать на ходу, как хомяк, чем придется. Со временем первоначальный голод отступил, сменившись постоянным ощущением дискомфорта в желудке, сопровождавшим меня в рабочие часы. Собственно, я не ел нормально даже в выходные, потому что ради сна зачастую пропускал и завтрак, и обед.
– Тебе срочно нужен эклер, – сказала Труди, вытаскивая один из своей бездонной сумки.
Стоило разочек откусить, как голод тут же вернулся, и я с аппетитом доел пирожное, пока Труди, как обычно, сообщала всем, кто пытался вызвать меня по пейджеру, что я на совещании.
Дежурство в выходные. Сестры, кажется, в особенно плохом настроении. Пейджер пищит не переставая. Даже пациенты какие-то злые. В пятницу вечером все доктора так торопятся сбежать домой и хотя бы на 2 дня забыть о работе, что оставляют всякие несрочные дела на тех, кто будет дежурить. Это означает неизбежную выписку кучи лекарств. В теории надо просто повторить предыдущие назначения, скопировав их на чистую страницу. К сожалению, едкие шуточки насчет почерка врачей не лишены основания – его и правда невозможно разобрать, даже если ты сам врач. Поэтому приходится тратить кучу времени на поиск в справочнике медикаментов, похожих по названию на то, что удается прочесть, и смотреть, совпадают ли дозировки. Работа для детектива, я без нее вполне бы обошелся. Недовольные медсестры громко фыркают, когда на свет извлекается медицинская библия – «
– Ты что, еще не закончил? – спрашивает Анита, одна из медсестер, наблюдая, как я пытаюсь расшифровать, что может означать начертанная кем-то из врачей ломаная линия. На обходе лица пациентов кажутся мне пепельно-серыми на фоне простыней. Больница и правда – весьма депрессивное местечко.
Сегодня из приемного ко мне прислали два «аппендицита», одну «прободную язву пищевода», две «кишечных непроходимости» и «панкреатит». Старая Кошелка крикнула с другого конца коридора:
– Проверь, чтобы взяли анализ на амилазу у «панкреатита» на восьмой койке!
На мгновение я даже удивился, увидев на восьмой койке женщину средних лет, а не розовую пузырчатую поджелудочную железу.
