В один из вечеров милейший Виктор Платонович Некрасов порядочно выпил; когда он вернулся в университетскую гостиницу «Хилтон», я попыталась сделать так, чтобы он пошел не в бар, а в свой номер; он возмутился и даже толкнул меня; вмешались друзья; в результате он выбежал из отеля в темную ночь. Университет Южной Калифорнии находился не в самом спокойном районе, так что я попросила кого-то догнать его и вернуть. Как американка русского розлива, любящая посиделки, но на конференции вынужденная следить за порядком, я металась между своими идентичностями.
Идентичностям можно только посочувствовать. Их явно лихорадило.
В последний день работы, 16 мая, Довлатов выступил с чтением эссе «Как издаваться на Западе». Его текст содержит в себе следы других работ писателя. Например, знакомое нам эссе об «Ардисе». Но при чтении не возникает ощущение инородности, механической компоновки. Писатель отчитывается об успехах. Естественно, что у Довлатова это всегда с оговорками, которые не просто дань скромности:
«Ардис» выпустил мою «Невидимую книгу» по-русски и по-английски. Рецензии были хорошие. Но мало.
Самая большая рецензия появилась в газете «Миннесота дэйли». Мне говорили, что в этом штате преобладают олени. И все же я низко кланяюсь штату Миннесота…
Естественно, что не обошел вниманием писатель публикацию «Юбилейного мальчика» в «Нью-Йоркере», упомянув также о том, что журнал купил еще три его рассказа.
Слова писателя – не отчет о свершениях, а повод для серьезного разговора о возможности эмигрантских авторов найти своего «нерусского читателя». Как ни странно, главным фактором, затрудняющим поиск, выступает величие русской литературы:
Действительно, русская литература зачастую узурпирует функции церкви и государства. И рассчитывает на соответствующее отношение.
Я не хочу сказать, что это плохо. Это замечательно. Для этого есть исторические причины. Церковь в России была довольно слабой и не пользовалась уважением. Литература же пользовалась огромным, непомерным, может быть – излишним авторитетом.
Отсюда – категорическая российская установка на гениальность, шедевр и величие духа. Писать хуже Достоевского считается верхом неприличия. Но Достоевский – один. Толстой – один. А людей с претензиями – тысячи.
Довлатов хочет быть русским писателем без претензий:
Мне кажется, надо временно забыть о Достоевском. Заняться литературной техникой. Подумать о композиции. Поучиться лаконизму…
Кроме того, в сочинениях русских авторов преобладают мрачноватые гаммы. Это естественно. Мы прибыли из довольно серьезного государства. Однако смешное там попадалось не реже, чем кошмарное.
Трудно забыть, как сержант Гавриленко орал на меня.
– Я
Грустить мне или смеяться, вспоминая об этом. Хотелось бы не путать дурное настроение с моральным величием.
Уныние лишь издалека напоминает порядочность…
