Да, читатель, суховатая стенограмма выступлений таит в себе немало неожиданного. Как говорил Довлатов: «Колебание маятника семейной жизни от идиллии к драме»? В его случае речь о несколько иной амплитуде: от драмы к еще большей драме. Вся сцена происходила на его глазах. Что он чувствовал, можно себе представить. Ему пришлось все пережить заново. От звонка из кондитерской в Ленинграде до зала в Лос-Анджелесе расстояние оказалось коротким. Сутки спустя Бобышев – свидетель также не самой приятной сцены:
На следующее утро Ася подошла сама. Выглядела прекрасно, пригласила с собой на завтрак. Мы сели в кафетерии за столик, и тут же к нам подсел Довлатов. Враждебно косясь на меня и даже не поздоровавшись, он с места начал убеждать Асю в своей неизменной приверженности и даже требовал от нее тут же пойти к нему в номер. У меня горячий сэндвич с омлетом не лез в горло.
– Знаете что, разбирайтесь тут сами, а я пошел, – отодвинул я тарелку.
– Нет, нет, пожалуйста, Дима, не уходите. Прошу вас, останьтесь.
Я все же ушел, – зачем это мне? Ясно, что прекрасная дама захотела использовать меня как заслон от назойливого Сергея.
Мне кажется, что слово «злорадство» достаточно точно характеризует мемуариста. В «Филиале» Тася вместе с героем отправляется на торжественный прием. В тот самый «роскошный особняк Грейстоун, о котором рассказывает Матич. Довлатов изображает его несколько сниженно:
Особняк Дохини Грейстоун напоминал российскую помещичью усадьбу. Клумба перед главным входом. Два симметричных флигеля по бокам. Тюлевые занавески на окнах. И даже живопись не менее безобразная, чем в провинциальных российских усадьбах.
Тася очень быстро заводит новых знакомых. Среди них есть даже гений – Роальд Маневич, автор книги «Я и бездна». Тася предлагает Далматову помочь молодому нервному дарованию:
Тася поднялась на галерею. Через минуту вернулась с объемистой рукописью. На картонной обложке было готическим шрифтом выведено:
«Я и бездна».
Тася сказала:
– Роальд предупреждает, что на шестьсот сорок восьмой странице есть опечатка.
– Это как раз не страшно, – говорю.
Прием подходит к концу. Следует удар, которого герой подсознательно ждал:
Пора было ехать в гостиницу. Автобус уже минут двадцать стоял перед входом. Вдруг Тася подошла ко мне и говорит:
– Прости, я ухожу с Роальдом.
– Не понял?
– Я ухожу с Роальдом Маневичем. Так надо.
– Это еще что за новости?
– Роальд такой несчастный. Я не могу его покинуть.
– Так, – говорю.
И затем:
– А теперь послушай. Мы с тобой расстались двадцать лет назад. Ты для меня совершенно посторонняя женщина. Но сюда мы пришли вместе. Нас видели мои знакомые. Существуют какие-то условности. Какие-то минимальные приличия. А значит, мы вместе уйдем отсюда.
– Нет, – сказала Тася, – извини. Я не могу его покинуть…
Если кому-то поворот кажется излишне мелодраматическим, то воспоминания Ольги Матич свидетельствуют о реальности эпизода:
Помню их в автобусе, который вез нас в особняк Грейстоун, а на обратном пути – угрюмого Довлатова; я безуспешно пыталась развлечь его разговорами.
