– Не все хотят нового.
– В том-то и дело. Мы постоянно выдаем старый свинг на старый манер. Всегда один и тот же. Я уже устал от него. Для Кюстина взять в руки саксофон – сущая пытка.
– Так сделайте что-нибудь другое.
– Кюстин пробует. Ты же помнишь, он постоянно заставлял нас играть быстрое восьмитактовое, хотя мы упорно держались за старые медленные четыре четверти.
– Так, может, Кюстин уже задумал что-то новое?
– Да нет. Этим восьмитактовым он заразился от парня, игравшего здесь несколько лет назад. От канзасского героинового наркомана. Парню лет не больше, чем мне, а выглядит на шестьдесят. Звал себя то ли Ярдхаундом, то ли Ярддогом. Лабал безумные импровизации, делал вид, будто это новая волна и будущее. Но никто такого будущего не хотел.
– Кроме Кюстина.
– Да. А он сказал, что эта музыка всегда звучала у него в голове.
– Ну так играй вместе с ним!
– Слишком быстрая она для меня. Но даже если бы я приспособился, никто другой не стал бы ее слушать. Под такую даже не потанцуешь.
– Не следует сдаваться так легко, – упрекнула Грета.
– Что уж теперь… Нынешней публике не нужен даже старый добрый джаз. Половина клубов, где мы играли в прошлом году, уже закрылась. Может, в Штатах дела обстоят иначе, но здесь…
– Люди все разные. Некоторые очень не хотят, чтобы белые и черные нормально уживались, уже не говоря о том, чтобы играть одну музыку. Ведь благодаря музыке мир и в самом деле может стать немного лучше.
– И что ты хочешь этим сказать? – улыбнулся Флойд.
– Тем из нас, кому не все равно, не стоит сдаваться. Может, нужно поступать как раз наоборот – высовываться время от времени.
– Я не стану высовываться ни за какие коврижки.
– Даже ради любимой музыки?
– Может, я и считал когда-то, что джаз спасет мир. Но теперь я старше и мудрее.
Идя по гравийной дорожке, пара снова миновала старика-колясочника, и в памяти Флойда вдруг щелкнуло, будто ключ в хорошо смазанном замке. Может, причиной тому недавний разговор с Маргаритой, а может, политическая тюрьма за рекой. Флойд узнал старца. Тот наклонился вперед, челюсть отвисла, изо рта текла слюна. Кожа казалась прилипшей к черепу, будто слой папье-маше. Руки тряслись, как у паралитика. Говорили, что под одеялом, укрывавшим нижнюю часть туловища, больше вырезано, чем оставлено. Теперь крови в его жилах текло меньше, чем раствора химикатов. Но старик пережил рак, как пережил и покушение в мае 1940-го, когда бесславно захлебнулось наступление в Арденнах. В лице еще угадывались прежние черты, остались и ефрейторские усики, и поредевшая челка, теперь уже седая, а не черная. Минуло двадцать лет с того дня, когда рассыпались и сгорели его имперские амбиции. В карнавале монстров, рожденных двадцатым веком, он был лишь одним из многих. Его речи когда-то пылали ненавистью – но кто тогда не кричал с трибун? Тогда людьми и странами двигала ненависть. Может, он сам и не верил в свои речи. Во всяком случае, для Франции он оказался не хуже пришедших потом. Кто станет утром в садах Тюильри проклинать его, отсидевшего столько в Орсэ? Теперь он не пу́гало – убогий старик, достойный жалости, а не отвращения и ненависти.
Пусть кормит уток.
– Флойд?
– Что?
– Ты будто за милю от меня.
– Не за милю. За двадцать лет. А это не одно и то же.
Грета подвела его к стойке продавца мороженого. Флойд нащупал в кармане монеты.
Ожье проснулась под металлический перестук двигателей – будто заколачивали заклепки. Первая мысль: что-то пошло не так. Но Авелинг и Скелсгард выглядели не встревоженными, а внимательными и собранными. Что бы ни происходило, они наверняка знали и были готовы.
– В чем дело? – сонно спросила она.
– Спи дальше, – посоветовала Маурия.
– Интересно же.
– Небольшая иррегулярность тоннеля, – ответила Скелсгард, указывая свободной рукой на точку в контурном рисунке на дисплее.
Пока транспорт вела Маурия, Авелинг отдыхал. Движущиеся линии на дисплее топорщило и тянуло друг к другу.
– Бо́льшую часть времени стены гладкие, но иногда попадаются структуры. Приходится обходить.
– Структуры? В червоточине?
– Это не настоящая червоточина. Это…
– Знаю-знаю. Это псевдо-квази-пара и еще чего-то там червоточина. Я имею в виду, какие могут быть структуры внутри подобной штуковины, чем бы она ни была? Разве там не сплошь гладкое пространство-время?
– Это лишь на первый взгляд.
– А что на самом деле? Ты же теоретик, объясни.
– Тут сплошь гипотезы и догадки. Прогры нам не говорят всего, да и вряд знают сами.
– Так расскажи о самых вероятных догадках.
– Ладно. Пошла теория номер один. Вот смотри, это показатели энергии стресса. Они связаны с локальными изменениями геометрии тоннеля впереди.
– Чем вы их видите? Радаром?
