Снизу, из яра, от бани, на шум прибежала босая девушка.
— Практиковаться прислали, — затараторила она. — И сразу бух на ночь одну. Я испугалась. Сколько больных! Да они ночью разбрестись могут. Мало ли что в голову вступит. Встал и пошёл. А я дверь на ключ — никто не разойдется! — и сама одна разбрелась, пошла собирать луну в траве.
— Ка-ак это собирать луну?
— Когда человек едет на море загорать, говорят, поехал собирать солнышко. Так и здесь. Пала роса. На каждой травинке по лунёшке. И блестят-блестят лунёшки, даже боязко наступать. Кажется, наступи, луна погаснет.
В нетерпении Василий вскинул кнут.
— Дозволь, товарищ начальник медсестра, слово.
— А хоть и все три!
— Пускай вы и городская барышня с интересными видами, а я искажу. Сказочки про месяц спрячьте себе в кармашек. Нам подельней что скорей подайте. Таблетку, укольчик. Больной же человек!
Девушка заизвинялась, загремела ключом в двери.
— Слышь, — Глеб дёрнул Василия за плечо, — чего ты лезешь на рожон со своими укольчиками? Голова есть, а думать некому! Не видишь, буран в голове у этой… Практиковаться приехала! Разбрелась тут, понимаешь… А справка на уколы у неё есть? А то вместо здрасте — бац уколище! Воткнёт не такой и не туда. Чего будем делать?
— Не пыли… Не суетись… Хотько у меня и все извилины прямые, но я смекнул твою мыслЮ́. Хорошая мысля прибегает опосля… Главно, что всё-таки прибегает… Стребуем!
— Девушка, а девушка! — заторопил слова свои Василий. — А у вас справка на уколы имеется? С круглой печаткой? Чистая, как копеечка?
— В-вы про что?
— А всё про то. У вас есть дозволение на уколы? У шофёра вон отымают целую машину, не покажь он ментозавру[155] права. Есть у вас где эти права? Да чтоб без фальши-мальши?
Все выжидательно притихли.
Лишь козы насторожённо всхрапывали, воздух больничный нюхали.
В стеклянную дверь с улицы робко поскреблись.
Я проснулся.
Все палаты были нараспашку. Палатные двери выбегали в коридорную тесноту, ко мне. Но никто ниоткуда не появлялся, не летел открывать полуночнику.
— Да кто ж ни будь! Откройте! — крикнул я. — Там пришли!
Облепившие пиявками клубную стену отмолчались.
Из палаты напротив вышла тётя Паша. С пристоном собирая на груди кургузый тюремный халатишко, заморенно потащила шлепанцы с вытертыми задниками в прихожую.
— А… Ты… Полюшка… Здорово… — слабо, с остановками проговорила в стекло двери. — Не полошись такечки. Живой твой, живо-ой… Разговаривае дажно… Во сне ли, в бреду ли… в большом бреду… А тута я тебе не помогаюшка. Я сама замкнутая. Оттуда, от тебя. И не главная я… Главная… шаловатая чуря либо где кино докручивает… У ней поход в кино… Ага… Ускакала с одним в кино… На какого-то богатого господина с сотнями…
— «Господин 420»! — хором подкрикнула стенка.
— Бегить на обнимашки. А я ей: а если кому плохо? Смеётся. Наговорите ещё! У нас не может быть плохо. У нас всем хорошо. Бахмаро! Курорт! Всех кормят. Все лежат себе, жир нагуливают. А если по ошибке кого и прижмёт, сам в шкафу перехватит любую таблетку на вкус. А то дашь — то горькая, то кислая. Вечно вам не угодишь… На две серии закрыла и ку-ку. Не разбегишься. Что вытворяе… Сама с воз, а ума и с накопыльник нету… Ты внизу нащупай язычок… Дёрни…
Тонко, плаксиво ойкнуло нетвёрдо закрепленное дверное стекло.
— Вот, Поля, ты и в нашем сонном царствии… Первая и, гляди, не последняя ль остановка перед небесным… Завидую, Владимирна… На тебе ни живота, ни толщины… Бегаешь!.. Толкёшься, как белка в колесе… А я две недели уже отлежала, как один день… Раскисла, как бочка… Не знаю, чего и ждать… Пошли, доведу до твоего…
На ходу мама отвернулась от света за тётей Пашей, достала из пазухи комок в косынке. Развязала косынку, подала мне литровую банку.
— Это, сынок, борщ. За вкус не ручусь, а горяче будэ.
Я застыдился.
Да как это есть на виду у всех киношников?.. Да и вообще еда не шла на ум.
— Открывай и ешь. А то с тощака упадёшь. Я и ложечку принесла. Думаю, дадут там не дадут, а приду со своей — точно будэ.
Она достала из кармана ложку, вытерла уголком кофты и подала мне.
Я подержал, подержал банку с ложкой и сунул ложку под подушку, а банку поставил под кровать. Банка была горячеватая.
— И есть не взялся, — опало сказала себе мама. — Не нара- вится, что холостой, без мяса?
— Ма, да на что мне Ваш холостой-неженатый борщ, когда я только что облопался капустой по-гурийски с жареными куропатками?
— И кто это тебе попередь ридной матери поднёс?
— Сам Верховный!
Мама как-то горестно сморщилась и долго в печали молчала. Сидела на табуретке у стены и молчала.
— И надо обязательно в ночь? — буркнул я. — Не страшно одной?
— Страшно не страшно, а идти треба… Напару с месяцем бежала-патишествовала. Месяц малесенький, как крыло. Подсвечивал, не так страшно було… Пока коз убрала, пока хлопцам сготовила — ночь. Мы-то поели, а ты-то тут как? Кто чужой подаст? Я и побигла… А ты и не взялся есть… Нога дуже печэ?
— Ноженька туго своё дело знает! — весело сыпанул от стены ближний к нам киношник. — Поддавала чёсу, малый весь вечер по стеночке марафоны давал! Еле стих.
Маме не понравилось, что нас подслушивали.
