— Вот и хорошо, что забежала, — нянечка весело взглянула на её палку, всю ободранную, и поставила старухе полную, с горой, миску макарон. — Поточи зубки на дорожку. И домой хлебца дам… Ну что, божий дар Фёдоровна, слуги не примают господ? У-ху-ху-у… Закормили хренюков слуг, пушкой до них не добьёшься. Слуга на чёрной «Волге»… Что-то ни один слуга не приезжал к нам на «Жопорожце»… В «Жопорожец» же и один ихнейский шлюз[183] не втолкать… Служка на чёрной «Волге» усвистал в городские рая, а господыня корочки под окнами Христа возради проси…
За фанерной стеной припадошно голосил Большой театр.
Крутили «Иоланту» вместо обещанной «Спящей красавицы». Говорят, не завезли «Красавицу». Разоспалась. Постеснялись будить.
Ну, пускай поспит…
Бабушка ела, и слёзы лились в макароны.
Макароны дымились то ли с печного тепла, то ли от слёз.
Не вступай в спор с литературным карликом. Поневоле ведь будет бить ниже пояса.
Одноликие душные больничные дни скрипели уныло, как забытая Богом арба в распалённой степи.
Мне не разрешали вставать. Не разрешали даже лечь на бок. На спине, на одной спине недвижимо. Сорок пять дней!
Боялись пролежней, несколько раз отирали спину спиртом. Но тошней всего подпекал свербёж под гипсом. Хлыстиком я залезал под белую броню, до зуда никогда не доезжал и разготов был вспрыгнуть и пробежаться по стенке.
Последние бубонные деньки я еле перетёр.
Наконец-то конец!
Прибежал Митич, привычно подставился, и мы поскакали на рейсовый городской автобус.
Хирург развалил гипс, сошвырнул его в бак.
Я вмельк глянул на ногу и меня понесло в обморок.
Нашатырь открыл мне глаза.
— Что это ты, герой кверху дырой, такой нежный? — выпел доктор. — Было б с чего сходить с орбиты.
Круглое крупное лицо пылало заревом.
— Эй ты, шлёп-нога! Мне б твои хлопоты… Наш брат хирург живёт всего пятьдесят лет. Вечная мобилизация. Полостные операции изо дня в день. И как-то не позывает в обмороки. А тут… Ну, вошек целый зверосовхоз развёл под гипсом. Ну, малость погрызли… Не без того. Вши — весь домашний скот нашего пролетария. Так теперь у тебя с ними полный разводишко. Нога как нога, высший сорт. Чем не нравится? Какие претензии к доблестной, к самой передовой в мире нашей медицине?
Нога страшная. Я боюсь на неё смотреть.
Вздрогнул — красно-синяя кожа шатнулась, словно плохо застывший холодец. Местами лохмотья кожи закурчавились, как на березе. Потянул — снимается, точно мундир с картошки.
— Шевельни пальцами.
Я подвигал.
— От-ли-чич-но! Всё пучком![184] Первосортная ножулька!
— С-спа… с-си… бо… — как-то растерянно прошептал я.
— Спасибо? Всего-то?.. Хо! Спасибо не буль-буль!
Он насмешливо посмотрел на меня и провёл пятернёй по лицу с верха до низу:
— Выкушал!.. До состояния нестояния!
На что он намекает? Сунуть ему в лапу на пузырёк?
Я покраснел. Ничего другого я не мог.
— Ну! — вздохнул хирург. — Раз целоваться[185] некогда, то и не будем. Давай бегом со стола прямо на свидание! Обжималочку уже завёл в хозяйстве?
Я ужался. Попробовал согнуть ногу.
— До… доктор… А ч-чего… он-на… н-не гнётся?..
— Чересчур гордая! Потому и не гнётся. От народ! Полный обалдемон! Дай ему мёд да дай и ложку самую большую! Ты радуйся, что красавицу ногу сберегли!
Но радость как-то не накатывала.
— А как же?.. В прошлый раз вы обещали… Про футбол…
— Будет тебе футбол. Будет… Но не всё кучей… — пусто промямлил хирург и быстро пошёл из кабинета.
Митя со страхом глянул на мою бедную ногу и трудно перевёл обиженные и злые глаза на хирурга в дверях:
— Что утворил с ногой этот мудорез? Ну не гадство, якорь тебя?!
Митик угрюмо присел.
Я сполз со стола братычу на плечи.
Мы молча дотащилась до угла Ленинской площади, молча ждали попутный автобус, молча ехали, молча расстались уже в своей совхозной больничке. Ну что было трясти языки? Не гнётся нога — нет ноги.
Неужели я больше не побегу? Не выйду играть в мяч? И какая Танечка станет водиться с хромуном?
Нет, нет! Должна гнуться!
Обязана!
Там, при городском пижонистом молодом хирурге, может, она стеснялась? А сейчас чужих рядом нет. Кого стесняться?
Начнём всё сначала.
Пошевелим пальцами.
О! Живые. Двигаются!
Потрогаем пяточкой прут в спинке кровати. Прут прохладный. Значит, нога живая, раз чувствует тепло-холод.
А живая, так ты уж, пожалуйста, гнись.
Дружись…
Я уважительно потянул её под себя — боль обожгла, осадила меня.
«Не сгибается», — пожаловался я самому себе.
От страха всё выстыло во мне. Вдобавок будто кто упарил обухом по голове, радужные круги плеснуло перед глазами.
Я зарылся лицом под подушку и заплакал.
Час был вечерний.
Кто унырнул в кинцо, кто гулял под окнами по косогору и некому было прилипать с расспросами.
Под подушкой я так и уснул.
На первом свету ко мне подскрёбся сияющий стакашка-зацепа.
