Не берусь судить, зауважало ли ребятьё дисциплину. Лично мне некогда стало баловаться. За чужими спинами нравится нам с Почему класть головы на парту, не мигая смотреть друг на дружку. Кто кого пересмотрит. Игра это у нас такая.
— Вот ты, писарелли, — Илья Ильич ткнул в меня пальцем и фыркнул, — в «Молодом сталинце» дал заметку, что в Махарадзе к Первомаю заасфальтировано ровно пять тысяч квадратных метров тротуаров. Ты что, локтем… саженью мерил? Или складным метром?
Класс загоготал.
Я покраснел. Подумал:
«Зачем же такой наив?»
— Так где ты взял эту цифру? Очень уж впечатляющая. С потолка слизал?
— В райисполкоме сказали…
— Ах, в
— У вас есть случай проверить. Возьмите метр…
Не знаю, что б я ещё наплёл с горячих глаз, не войди директор.
Наши взгляды столкнулись.
Директорий хищневато поманил меня к себе злым пальцем:
— А-а! Оратор!.. Ко мне. Ко мне, дружок Цицероненко!
Почему ободряюще щипнула меня за локоть.
— Держи там у него в козлодёрке хвостик пистолетом!
Я весь съёжился.
Не до шуток рыбке, когда крючком под жаберку хватают.
По мнению учителей, яйца курицу не учат, по мнению учеников, курица не птица.
В холодном директорском кабинете, в этой комнате смерти, у меня прорезалась потребность в лёгкой дрожи. Кажется, я мелко завибрировал.
Я терялся в догадках.
К чему эта аудиенция с глазу на глаз при плотно закрытых дерматиновых дверях? Не на чай же сгрёб диктатор меня с урока. Чем всё это кончится в этой респектабельной волкоморне?
Я присох, заякорился у порога, воткнул рога в пол.
Немного освоился, крайком взгляда пошарил вокруг. Упругий живописный ковёр улыбчиво спал на полу. Солидный чёрный диван с валиками, чёрные пышные кресла льстиво жались к стенам. Массивный п-образный одутловатый стол степенно дремал под зелёным сукном посреди комнаты. Огромная высокая комната жила без майского тёплышка. Наверное, как и все ученики, оно тоже боялось сюда заходить? Говорили, все зимы пережидали здесь лето. Филиал вечной мерзлоты! Филиалом Верхоянска звала дирюгин кабинет ребятня, что была ударена двойками и попадала сюда на сеанс скоростной перековки.
Хозяин кабинета стоит ко мне спиной у зеркальной дверцы шкафа, сурово изучает у своего двойника внушительный горбатый нос. Из носа робко выглядывали щёточки белых волос. Илларион Иосифович пробежался расчёской по седому ёжику, хмыкнул. При этом его тело несколько подалось вперёд, взгляд застыл в удивлении, как бы спрашивал меня в зеркале: ты-то что здесь забыл? Он недоуменно пялился на меня в зеркале, машинально сложил ладони вместе и заиграл указательным пальцем по указательному, безымянным по безымянному, мизинцем по мизинцу.
Очередь дошла до меня.
— Я давно мэчтал с тобои встретиться, — ровно, протокольно зудит Илларион Иосифович. — Но толко вот сэгодня посчастливилось. Ми живём в замечателное время, когда всэ мэчты сбиваются. Сбилас наконец и моя…
Яд в его голосе холодил душу.
В судороге я сглотнул слюну, вмельк глянул на него.
— Он эсчо дэрзит! — сорванно пальнул дирик и выхватил очки в золотой оправе из нагрудного кармашка, суетливо оседлал свой величественный кавказский нос.
Очки ему вовсе без нужды.
Но года два назад, когда в моду въехали очкарики, он привёз из Тбилиси полную тележку очков.
Он наводит на меня насуровленный взор и совсем ничего не видит. Всё расползлось в тумане, больно глазам. Он зло сшиб очки на самый пик почти орденоносного носа, с петровской выси[82] устрашающе воззрился поверх очков на меня, будто изготовился основательно боднуть.
Я ужался, глаза вниз.
Мне видны лишь так углаженные его брюки, что стрелкой можно порезаться, как косой.
— Он эсчо дэрзит! — после короткого передыха сделал Илларион Иосифович второй заход для верной разгонки. Только нотой выше, ересливей.
— Я не сказал ни слова… — пискнул я.
— Он нэ сказал! Да кто тебе даст
— Я сеял кукурузу.
— Личны огород эсчо нэ город! И твой кукуруз мнэ нэ волнуэт! Ти должэн бил бить на дэмонстраций. Ти знаэшь политицки значень дэмонстраций? — это тэбэ нэ глазки строить какой-нибуд козе с сосэдни парта!
Мне надоел этот нудёж, я вежливо молчал.
— Карашо… Пачаму ти вчэра нэ бил на воскресник?
«Воскресник — показатель безделья», — вспомнилось где-то прочитанное, но сказал я другое:
— Вчера был пока четверг.
— Ну и что, умник? — Илларион Иосифович одёрнул стального цвета полы костюма, воткнул руки в брюки, перекатился с пяток на носки блестящих остроносок. — Два дня шалопайничать — жирно будэт! Первого поскакали и хватит. А второе ми объявили воскрэсником. Для старшеклассников. Прикажэшь мне за тэбэ таскай металлолом, убирай наш парк? Где ти бил вчера?
— У себя на огороде сеял кукурузу.
