Завидки подкусывают меня. Я так быстро не умею. Я добросовестно и медленно, как мама, сдёргиваю по одной чаинке указательным и большим пальцами, будто выщипываю пинцетом. Стараюсь я, но из моих стараний один пшик и сваришь.
Мимо прожгла машина с фабрики.
Пустые ящики в пять ярусов пьяно куражились, подскакивали, грохотали, шатались, готовые вывалиться за борт.
Из кабины захмелелый бригадирчик погрозил победно-ватным кулачком, сверкнул беспомощной, шельмоватой улыбчонкой.
— Ты всё понял? — спросила Таня. — Ты понял, что обеденный чай приняли? Что Капитану — так она звала Капитона — пришлось подмазать? И тако наподмазывался, что языком не ворухнёт? Лишь жмурится, как котяра на сметану. Его подмазки хватит и на вечер. Так что дери. Первым сортиком сбагрит! Только кирпичи в кошёлку для веса не суй.
Я бросаю выщипывать по одной, смелею. Ломаю через указательный палец. Сколько загребу. Таня шморгает всей пятернёй, только зелёные чубы на кустах трещат.
Бывает, я нечаянно схвачу её за мизинчик.
Радость обольёт меня, я воткну взгляд в куст, примру.
— Заместитель жениха, не шали, — строго буркнет Таня.
Строгость у неё такая, что меня тут же подпихивает чёртушка снова ненароком хоть скользом коснуться её руки.
— Мальчик, ты доиграешься! Понизю в должности. Уволю из замов! Без выходного подсобия!
И лицо, и голос её не слушаются.
По ним я вижу, никаким увольнением и не пахнет.
— У нас, Тань, стаж какой… с детсада… Разве поднимется душа прервать?
— Опустится, переливная ты вода…
Как раз полно набилось в кулаки чаю; тугим чайным букетом она тыкнула меня в плечо, зарделась.
Нам было года по четыре.
Вечер.
Сад уже распустили.
До́ма наших никого и мы по обычаю побежали к калитке у столовки встречать их с плантации.
Всегда мы толклись у всего мира на глазах у калитки. А тут занесло нас под столовку. Там спали в пыли куры. Темнота заворожила нас. Мы тихонечко присели на пенёчек. Головы на ладошки. Ждём своих. Где они, бездельники, и бродят хиньями по-за тыньями? Они только ногой в калитку — мы разбойниками выскочим из подстоловской темноты и напугаем!
Сидим себе чинными старичками. Молчим.
Вдруг заглядывает к нам в темноту пьяный Капитан. Лыбится плутовато. Точь-в-точь, как сейчас из машины.
— А-а!.. Жэних и нэвэста! Ви чито тут дэлаете? Играэте в папу-маму?
— А разве есть такая игра? — пискнула Таня. — У меня нету ни папы, ни мамы. И у Антошика нету папы… Мы играли в дедушку и бабушку.
— Это как?
— А сидели на пенёчке рядома и горевали вот так. — Она принесла ладошку под щёку.
Капитан заржал.
— Эуф, старики! — Он поманил меня пальцем. — Ути-ути! Иди мнэ, старик… э-э… жэних.
Танька вжалась за ближний столбок — столовка стояла на столбцах в полчеловека. Я тоже хотел побежать с нею спрятаться, но ноги сами повели к бригадиру.
— Я не жених, — заоправдывался я.
— Значит, ио или замэститэл жэниха.
С той поры Таня и прозвала меня заместителем жениха.
Бригадир постучал меня по уху.
— Знаэш… Эсли настоящи мужчина подойдёт к настоящи женчина в настоящи тэмнотэ, будэт, извини, сначал болшои замыкань, крэпки искра, а потом ма-аленьки крикливи киндарёнка!
Во мне срочно прорезалась нужда в слезах. Я заплакал.
— Я не подходил!.. Мы тольке сидели рядомша.
— Эуф! Они
— Н-нету…
Мне стало жутко. С рёвом я жиганул по району.
— Злостни алиментщик! — улюлюкал вослед бригадир. — Исполнительни листик тэбя вэздэ поймаэт. Турма тэбэ будэт! До старости лэт! Бэги, f,f, далэко-далэко!
В районе меня найдут!
Я спрячусь ото всех! И меня не найдут! Убегу в овраг, что разрезал бугор. Пускай овраг и видно из нашего окна, но туда все испугаются пойти. Овраг весь порос страшными колючками. Там и днём темно! По ночам в овраге воют чикалки (шакалы). Говорят, когда они воют, они садятся в кружок.
Сядут кружком, шатаются, как запивошки, и жутко воют-поют на все стороны.
Я вскакну в ихнейский кружок! Пускай хоть кто подойдёт! Хотько кто! Порвут за меня чикалки!
В овраге под вязкой, разлапой ёлкой совсема темно. Ёлка была похожа на чёрный брюхатый столб.
Я отдышался и как-то скоро засомневался, что чикалки мне друзья. Откуда они узнают, что я не охотник? Если б хлебца дать… Они б и пустили в кружок. А так… Танька говорела, когда чикалочки плакают, еды просят. По ниточкам не разнесут?
Мне увиделось, как чикалки обсыпали меня кружком, сели, заобмахивались лопухами. Я подумать ничего такого не успел, как очутился на гнучкой, на клейкой макушке ёлки. Макушке что-то не стоялось на месте, валилась то туда, то сюда. Я валился за компанию с нею.
Сверху я размыто увидал нашу мазанку. Перед чёрными нашими окнами мама топила летнюю печку. Когда она открывала дверцу, пламя красно обливало её. Чего она пекла? Чего варила? Хоть бы одним глянуть глазком.
У другой мазанки играли в жмурки.
Кто сейчас прячется с Танькой за сараями, в чайных кустах? Кто жмётся к её весёлому плечику? Скобликов? Суржик? Сергуня Смирнов? Лёник Солёный?.. Или Юрка?..
С бугра тяжело загрохали сапожищи. Примёрли под моей ёлкой.
