Оглядываясь на высоту, он пошел в роту Кизевича. Главная забота ночи наконец свалилась с его плеч, без мин управиться будет легче во всех отношениях. Но по-прежнему неясно было с высотой «Малой» — кто там? Или действительно наши и он напрасно сомневается, гоняет людей и порет горячку?
Как и подобает дисциплинированному ординарцу, Гутман все время держался сзади, но вдруг несколько шагов подбежал и поравнялся с комбатом:
— Теперь Самохин покажет кузькину мать этому Кабакову. Через него ж Дрозд пострадал?
— Через него, да, — подтвердил комбат.
— Я б его, эту гниду!.. Ух, ненавижу трусов!
— Да? Сам никогда не боялся?
— Я? Боялся, почему? Но чтоб за других прятаться!.. Этого за мной не было.
— Видишь ли, Гутман, все дело в том, что люди в жизни все разные, разными приходят на фронт. А тут вдруг ко всем одни требования, и, конечно, не все им соответствуют. Надобно время притереться, а времени-то и нет. Вот и получаются… несоответствия.
— Ага! Кому-то как раз. А другим страдать? Нет, так я не согласен.
— Конечно, за других страдать — непорядок. Но приходится. На войне все приходится.
— Нет, я так не хочу. Мне так неинтересно. Так даже страшно.
— А как же ты хочешь?
— Я? Чтоб с музыкой! Чтоб помнили, гады! У меня больно к ним счет большой. Одной родни было в Киеве человек тридцать. Мне их много надо угробить. Может, отпустите меня в роту, а, товарищ капитан?
Комбат промолчал. Эта просьба прозвучала для него несколько неожиданно, и комбат, хотя и чувствовал ее обоснованность, не хотел сразу решать. Ординарец из Гутмана был неплохой, проворный, с понятием; и хотя он вполне бы сгодился теперь на должность взводного в любой роте, но за два часа до предстоящей атаки Волошин не хотел отпускать его. В бою надежный ординарец значит не меньше начальника штаба.
— Об этом потом, — сказал он, подумав. — Вот возьмем высоту, потом.
Гутман легонько вздохнул.
— Сомневаешься?
— Да я ничего. Мне что сомневаться?
Они уже подходили к левому флангу девятой роты, как сзади послышался глухой стук ног бегущего, и комбат остановился.
— Товарищ комбат!
— Да. Что такое?
В темноте к ним вплотную подбежал Прыгунов.
— Товарищ комбат! Командир полка срочно к телефону вызывает.
Волошин, делая вид, что прислушивается к почти уже успокоившейся высоте, полминуты выждал, подавляя в себе внезапно вспыхнувшее чувство досады, — этот неурочный вызов командира полка сулил мало хорошего. Но деваться было некуда, от начальства не спрячешься, и он распорядился:
— Гутман, идите к Кизевичу и узнайте, как с разведкой бугра. Я жду точных данных.
На КП никто уже не спал, разведчиков ни одного не было, Чернорученко с обиженным видом продувал трубку, проверяя связь, и, как только в землянку влез командир батальона, сообщил встревоженным голосом:
— Командир полка там ругаются…
— Понятно, будет ругаться, — спокойно сказал Волошин и, не поворачиваясь к телефонисту, спросил Маркина, который перематывал на ногах портянки: — Как с завтраком? Узнавали?
— Завтрак готов. Прыгунов уже пошел…
— Прыгунов успеет. А роты оповестили?
— Роты уже знают.
— Надо скорее накормить роты. Пойдите и проследите, чтобы все в темпе. Без проволочки.
Как всегда, Маркин молча поднялся и вышел, а командир батальона опустился возле телефона.
— Вызывайте десятого.
Пока Чернорученко крутил ручку, Волошин почти с ненавистью смотрел на этот аппарат в желтом футляре. Иногда он даже страстно желал, чтобы эта связь с командиром полка прервалась хоть на два часа, он бы вздохнул свободней. Но всегда получалось так, что рвалась она в момент, наименее для того подходящий, когда он действительно в ней нуждался, а в остальное время работала, в общем, исправно, и командир полка в любой угодный для себя момент мог вызвать его для доклада, дачи указаний, а чаще всего для разноса.
— Что там снова у вас? Опять светомаскировка? — недовольно начал Гунько, когда он доложил о себе.
— Нет, не светомаскировка. На нейтралке обнаружены разведчики.
— Чьи разведчики?
— Мои, разумеется.
— Ну и что?
— Один ранен.
— Хоть не оставили его там? Немцам, говорю, не оставили? — В голосе командира полка прозвучала тревога.
— Нет, не оставили. Вынесли и уже отправили в тыл.
— Так, — майор помолчал. — Когда будете докладывать о готовности?
— Когда подготовлюсь. Подразделения только еще начинают завтрак.
— Давай, давай, шевелись, Волошин. У тебя задача номер один. Наибольшей важности. Ее надо выполнить во что бы то ни стало.
— Понятно, что надо выполнить.
— Нет, не понятно, а обязательно. Понимаешь? Кровь из носу, а высоту взять.
— А как поддержка?
— Будет, будет поддержка. Рота Злобина будет целиком задействована на вас.
— Это хорошо. Как приданная?
— Нет. Будет поддерживать. Со своих опэ.
Это была минрота второго батальона, у которой тоже, конечно, негусто с минами, и вся она состояла из трех восьмидесятидвухмиллиметровых минометов. Но и то была радость. Наверно, почувствовав удовлетворение комбата, командир полка попытался подкрепить его, сообщив:
— И это — для контроля и помощи тебе поднимаю весь штаб. Скоро к тебе придут командиры…
