— Если вопросов нет — по местам! — сказал комбат, с особой отчетливостью почувствовав, что уже совсем ничего не осталось. Осталось дождаться назначенной минуты и послать в небо гроздь зеленых ракет. Потом будет бой.
Командиры выскочили из траншеи и, придерживая на бегу полевые сумки, побежали в свои подразделения. В траншее стало свободнее, вместе с комбатом в ней остался Самохин, странный в своем службистском упрямстве ветврач, капитан Иванов со связистами. Из распахнутого блиндажа выглядывали связные — по одному от роты. Чернорученко жался в своей ячейке, а Круглов на бруствере, торопливо прикурив у Гутмана, сказал, обращаясь к комбату:
— Пойду, наверно, к Кизевичу. Гляжу, тут командиров хватает.
— Правильно! — одобрил Волошин, подумав, что в той отдаленной роте присутствие лишнего командира окажется весьма кстати. — Идите в девятую. Там, в случае чего…
— Ясно, — сказал комсорг и прощально взмахнул рукой. — Ну, пусть будет удача!
— Пусть, — согласился комбат и шагнул к Иванову. — Паша, как батарея?
— Батарея готова, — сказал Иванов, опуская от глаз бинокль, в который он рассматривал высоту. — Вот только еще не видать ни черта.
Он уже пристроился на бровке бруствера, усадив у ног телефониста, молоденького шустрого паренька в зеленой шинельке. Из-за борта полушубка капитана торчал уголок блокнота и таблицы стрельбы с заложенным в них карандашом. Никаких артприборов у Иванова не было, пристрелку, как всегда, он вел глазомерно, обходясь стареньким, обшарпанным биноклем.
— Да, еще темновато, — взглянув на высоту в бинокль, подтвердил Волошин.
— Еще минут двадцать надо. Пока рассветет. Вблизи видать, а даль вся в потемках. Куда же стрелять? Разрыва не увидишь.
— Надо, значит, подождать, — сказал лейтенант Самохин, запихивая в карманы гранаты. Затем он закинул за плечо ППШ и бросил комбату: — Ну я пошел в цепь.
— Значит, бросок, — напомнил на прощание Волошин. — Два броска — и чтоб на вершине! Только так, не иначе.
— Постараемся, товарищ капитан, — сказал лейтенант, легко выскакивая из траншеи.
Внизу опять зазуммерил телефон, и малоподвижное лицо Чернорученко напряглось, озабоченным взглядом телефонист поискал комбата.
— Вас.
Комбат взял трубку и, уже зная, какой услышит вопрос, сказал почти зло:
— Еще не готов. Как буду готов, доложу.
— Вы затягиваете время, вы срываете сроки атаки! — раздраженно заговорил командир полка. — Что за безобразие, капитан?
— Что время? Мне ни черта не видать! Артиллеристы еще не просматривают высоты.
— Глаза им протереть, твоим артиллеристам! — загремело в трубке. — Уже вполне рассвело, светлее не будет.
— Товарищ десятый, надо выждать еще десять минут, — спокойно сказал комбат. — Зачем же палить в божий свет как в копейку? Снаряды еще понадобятся.
— Вы просто не готовы, вы только ссылаетесь на артиллеристов! Вы не организовали атаку! — зло кричал командир полка, и Волошин почувствовал, с каким бы удовольствием он тоже перешел на крик. Но он изо всех сил старался сохранять спокойствие и не потерять самообладания, которое еще очень пригодится ему сегодня.
— Товарищ десятый! Действительно, я не готов. Как буду готов — доложу.
Он отпустил клапан и передал Чернорученко трубку, тут же столкнувшись со встревоженным взглядом майора.
— Это кто? Это из штаба дивизии?
— Это из штаба полка, — сказал Волошин.
Майор, промолчав, достал свои толстые старинные часы на белой серебряной цепочке.
— Осталось четыре минуты, — поеживаясь от волнения, сказал он чуть дрогнувшим голосом.
— Надо подождать, — сказал, отрываясь от бинокля, Иванов. — Еще ни черта не видать.
Комбат откинулся к задней стенке траншеи, он думал. Конечно, начинать артподготовку, когда еще не просматривалась вершина высоты, было нелепостью, но он знал также, что всякая задержка с атакой даром ему не пройдет. Уж Гунько взыщет, отведя на нем душу за все последние неудачи полка, особенно если к ним прибавится еще и неудача его батальона. Это уж точно. Тем не менее он решил с твердостью:
— Подождем!
Рядом в немом удивлении застыл майор.
— Как? Вы откладываете атаку?
— Да. На пятнадцать минут.
— Я протестую. Вы нарушаете приказ. Я буду докладывать.
— Можете докладывать, — спокойно сказал комбат. — Вы видите — темно. Куда же стрелять? Командир батареи не видит целей.
Майор рассеянно смотрел на него.
— Но приказ в шесть тридцать.
— Приказ отдавался ночью, когда вовсе было темно. Да вот не развиднело по приказу.
Ветврач обескураженно замолчал, сраженный очевидностью доводов комбата, но и игнорировать срок приказа он тоже не мог и рассеянно поглядывал на руку с лежавшими в ней часами.
Волошин тоже вынул часы — минутная стрелка неуклонно приближалась к шестерке, затем незаметно для глаза переползла ее, и внизу опять зазуммерил телефон.
— Скажи, что комбат ушел в цепь, — сказал Волошин, и Чернорученко, путаясь и заикаясь, стал объяснять в трубку отсутствие командира батальона.
— Так будет лучше. Ну как видимость, Паша? — спросил он Иванова.
— Еще бы десяток минут. Едва заметна стала траншея.
Волошин поднял бинокль.
