Было, все было: любовь, работа, мечты. И вдруг, в одночасье, Ксюшка лишилась всего: наемный киллер убил любимого, а какая-то стервоза, потихоньку скупив акции, прибрала к своим рукам ее ателье и магазинчики. Теперь Ксюшка торговала арбузами на базаре. Сосед по коммуналке, знавший молодую женщину еще по тем, «золотым» временам, решает помочь ей. Но, похоже, он захотел влезть туда, куда ему и смотреть-то было запрещено. Для следствия же смерть Владимира представляла определенный интерес. В него выстрелили из пистолета, который проходил по одному делу несколько лет назад. Подозревали в том убийстве Игоря, покойного друга Ксении. Тогда оружие не было найдено. И вдруг…
Отыщи всему начало,
И ты многое поймешь…
— Арбузы! Арбузы! Дыни! Дыни… Арбузы! Подходи, налетай! Арбузы!..
Хриплый голос уличной торговки тонул в реве проносящихся мимо автомобилей. Но невзирая на отсутствие внимания со стороны потенциальных покупателей, она продолжала голосить, рискуя сорвать и без того надорванное горло. Женщина сидела на маленьком складном стульчике, упершись локтями в колени, и с равнодушием, граничащим с тупостью, смотрела прямо перед собой.
— Арбузы! Арбузы!.. Дыни!..
Она ненавидела и то, и другое. Ей был противен их сладковато-приторный аромат. Как была противна и алчность бесцеремонных ос, роем кружащихся над разрезанными половинками спелых плодов.
— Арбузы! Арбузы! Дыни!..
И чего, спрашивается, орать? Для кого? Если тебя никто не слышит? Вон они, эти торбы с деньгами, мчатся себе на дорогих, сверкающих в заходящем солнце автомобилях, и дела им нет ни до этой постылой горы полосатых арбузов, ни до этой пахучей дынной кучи.
Неподалеку взвизгнули тормоза. Ага! Кажется, кому-то все же захотелось вонзить зубы в сахарную мякоть плодов, взращенных на благодатных почвах Астрахани.
— Почем арбузы? — деловито осведомилась моложавая дама в соломенной шляпке и потыкала пальцем в выставленную на прилавке половинку.
— Два рубля за кило, — ответила торговка, незаметно убавляя громкость магнитофона, стоящего у нее в ногах. — Будете брать?
— Пока не знаю. — Дама смерила ее высокомерным взглядом водянистых глаз непонятного оттенка и оглушительно взвизгнула: — Степа! Иди сюда, мой милый!
Степа не замедлил явиться. Его обрюзгший живот колыхался над резинкой хлопковых шорт. Шаркая шлепанцами, он подошел к супруге и, с тоской обведя взглядом торговую точку, вопросительно поднял бровь:
— Ну?..
— Что «ну»?! — не понижая голоса, ответила супруга вопросом на вопрос. — Будем брать?
— Зачем?
— Я что-то не совсем понимаю — куда ты едешь? — Дама грозно выпрямилась, подперев мясистые бока руками, и приготовилась вступить с мужем в перепалку. — Я тебя спрашиваю — куда ты едешь?
С интересом, возникшим непонятно по какой причине, продавщица наблюдала за супружеской стычкой, грозящей перерасти в грандиозную ссору. Во всяком случае, женская половина семейства страстно этого желала. Но супруг ее разочаровал. Поиграв желваками на выбритых до синевы скулах и мысленно наверняка послав ее не один раз и не в одно место, он пожал плечами и обронил:
— Бери сколько пожелаешь. Вам, на даче, может быть, и кстати будет. Мне их не есть. Сама знаешь — дела…
Ах, вон в чем дело! Жену с чадами, приплюснувшими носы к стеклу автомобиля, на дачу, а сам, значит, по делам. Отсюда и такая покорность и нежелание идти на поводу у супруги, затевающей склоку.
Понятно, понятно… Наверняка где-нибудь в уютном гнездышке ждет своего героя-любовника длинноногая девчонка-несмышленыш. Ждет, поглядывая на часы. Ждет, томясь одиночеством и предвкушением…
— Взвешивайте! — приказала властная дама, подозрительно смерив взглядом усмехающуюся торговку. — И побыстрее! Нечего тут мне глазами стрелять по чужим мужикам!
Ох, как велико было искушение сказать ей парочку солененьких словечек! Сбить немного спесь с ее разъевшейся физиономии. Опустить на грешную землю и заставить взглянуть на себя глазами стороннего наблюдателя. Увидела бы она тогда не властную матрону, а стареющую, весьма подурневшую толстуху, унизанную драгоценностями, нелепо выглядевшими в этот жаркий летний день, с расплывающимся от жары макияжем.
Но она ничего ей не сказала. Молча отпустила товар. Отсчитала сдачу, все вплоть до последней копейки. Даже про себя посочувствовала ей из чисто женской солидарности по поводу мужа-кобеля. Но напоследок все же не удержалась и подмигнула ему, пока супруга упаковывала покупку, неуклюже растопырившись над большой сумкой.
Подмигнула не просто так, а со значением. Вкладывая в это подмаргивание всю порочность красивой мерзавки, на какую была способна. И подумать только — он клюнул! Сразу вспотел сверх всякой меры. Засопел, молниеносно охватив взглядом и супругу, упаковывающую покупки, и детей, томящихся на жаре. Тут же скосил глаза на часы и следом — о боже! — подмигнул ей. И надо было видеть, как он это сделал! Высокомерие плюс снисходительность сквозили в его взгляде, норовя утопить ее в этой чванливо-тошнотворной смеси. Плевать ему было на огромное брюхо, свисающее поверх резинки шорт. Плевать на то, что возраст его уже давно не плейбоевский. Гордость отмеченного женским вниманием самца засквозила в его глазах, от самодовольства он даже вроде бы стал выше ростом и поглядывал на окружающих сверху вниз.
Вот и рассуждай после этого о природе мужской неверности! Сказал ведь кто-то, что такого понятия вообще не существует, а есть всего-навсего попытка самоутверждения или что-то в этом роде. Стоял ведь минуту назад развалина развалиной и томился, а сейчас поди же ты — горы готов свернуть! Даже задышал по-другому!