Он подарил Женьке интереснейшую книгу о путешествиях и дальних странах:
– Держи, девочка. Три года берег, понимал, что раньше ты мала для такого чтения была.
Не стал говорить, что до следующего все могут и не дожить.
Маму в тот день отпустили домой, она принесла конфеты, целый кусок сахара и две плитки дуранды. А еще плитку шоколада.
– Боец раненый дал, когда узнал, что у дочки день рожденья. Так что тебя Красная Армия поздравляет.
Они натопили печку и даже завели патефон! Сахар к чаю, сэкономленный Станиславом Павловичем хлеб, конфеты… настоящее пиршество. И гости пришли – две соседки. До войны с ними были едва знакомы, но когда из всего дома людей осталось – по пальцам пересчитать, то каждый близок. Или, наоборот, далек.
Шоколад Женька припрятала и достала, когда девочки ушли:
– Вы не подумайте, что я его сама съесть хотела. Вот, давайте делить.
Уходя утром в свой госпиталь, Елена Ивановна шепнула Юрке:
– Что-то мне не нравится Станислав Павлович. Присмотри за ним, ослаб, видно, ест плохо. Он кашляет?
– Да, все чаще.
– Это плохо, Юра, очень плохо.
Женьке стало даже обидно, мама разговаривала с Юркой, как со взрослым, а с ней, Женей, словно с ребенком. А ведь ей уже десять лет!
Но если честно, все справедливо, если кто и повзрослел за последние месяцы, так это Юрка. Он стал хорошим помощником, ходил со Станиславом Павловичем в булочную, все знал. Поступали так: когда объявляли по репродуктору или сообщало «сарафанное радио», что в их булочную привезут хлеб и крупы, Юрка уходил в очередь задолго до открытия, часов в шесть. К определенному времени к нему подходил Станислав Павлович с карточками. Так казалось надежней. Но однажды хлеб привезли чуть пораньше, а Станислава Павловича все не было. Если бы Юрка не догадался поменяться очередью с учительницей из Жениной школы Ираидой Васильевной, то остались бы без хлеба. Просто Станиславу Павловичу было уже очень трудно ходить, он задыхался и кашлял все сильней.
Станиславу Павловичу уже не под силу спускаться в подвал при воздушных тревогах, а потом подниматься обратно. Юрка неожиданно заявил:
– Нельзя бояться все время, с ума сойдешь, я не пойду в убежище. На два этажа ниже, что это даст, только сильней завалит, если что.
А еще они с Женей стали ходить за хлебом одни. Просто Юрка видел, как тяжело, задыхаясь и с остановками, бредет Станислав Павлович, и подговорил Женю сходить самим.
– Станислав Павлович, что-то мы дома засиделись. Давайте мы сегодня в булочную сходим. А вы завтра.
Он только грустно посмотрел и кивнул:
– Только осторожно, карточки берегите.
Не сказал: «Не потеряйте», смягчил: «Берегите».
Юра солидно заметил, пряча драгоценные клочки бумаги с печатями поглубже за пазуху:
– Что мы, маленькие, что ли?
Все закутаны с головы до ног, дети замотаны так, что одни глаза видны в узкую щель платков или шалей, да и не ходят маленькие дети по улицам, взрослые стараются оставлять их дома. В домах тоже холодно, так холодно, что лед на воде по утрам удается пробить с трудом, но все же теплей, чем на улице.
А еще темно. Многие стекла выбиты взрывной волной, потому окна закрыты одеялами или фанерой. Фанера пропускает холод, но хоть от ветра защищает, а одеяла закрывают свет совсем. Керосин или масло в коптилке надо беречь, потому их не зажигают днем. Вот и лежат дети в холоде и темноте под грудой одежды.
Стужа… Мороз, кажется, сковал не только Неву и Фонтанку, Мойку или Лебяжью канавку, он сковал тела, силы, сами души людей. Упавших на улицах не поднимают. Не потому, что жестоки, просто сил нет. Оголодавшие до последней степени люди знают: попытаешься помочь, упадешь сам и тоже погибнешь. А для многих это смерть оставленных дома детей.
Особенно страшно, если с собой карточки, ведь их потеря означает гибель всей семьи.
