Елена Ивановна добрела домой едва живая от усталости, с трудом поднялась даже на второй этаж.
– Ой-ой… а как же я на Васильевский доберусь и там на пятый? – вздохнула она.
– Мамочка! – обрадовалась Женька и тут же скорбно сообщила: – Егор Антонович умер. И Ира Соколова. У них вся семья умерла. И … Петькины все. Мам, там у них Капитолина Антоновна… страшная такая… прямо Баба-яга.
– Егор Антонович и Петя умерли? А тетя Тося, Петина мама?
– У них все умерли. Капитолина Антоновна за них карточки получает и отоваривает, а их не хоронит, – пояснил Юра.
Елена Ивановна вздохнула:
– Сейчас многие так делают. Во многих семьях родственников не хоронят, и не на что, и ради карточек.
– Она нас съест! – вдруг мрачно заявила Женька.
Юра одернул подругу:
– Перестань! Она не людоедка.
– Да? А может, она по кусочку от Петьки и Нади отрезает и ест?
– Женя, перестань. Но осторожней быть следует. Сейчас опасно стало, не потому, что люди плохие, просто с ума от голода сходят.
– Как Самсонов?
Юрка был более практичным и сообразительным:
– Елена Ивановна, пойдемте, у нас еще кипяток есть, чаю попьете.
– А чай у вас откуда?
– Мы кору завариваем. Горько, но если привыкнуть, то даже нравится. Зато от цинги спасает. И кусочек хлеба есть.
Женина мама улыбнулась:
– Какие вы молодцы. Я вам подарки принесла, к Новому году дать должны бы, да вот выдали сейчас.
Подарками оказались две довольно большие конфеты и две небольшие мандаринки.
Женя рассмеялась:
– Спасибо, мамочка! Вот и мы с Юркой мандаринов поедим.
Еще Елена Ивановна принесла хлеб, крупу и даже немного сахара. Сахар был коричневый, но настоящий, одним куском. Женя сразу подумала, что если его лизать, то куска надолго хватит. А еще шоколад американский, тоже большой кусок. Он горький, зато сытный и полезный.
Немного передохнув и отогревшись у чуть теплой буржуйки, Елена Ивановна сообщила:
– Меня до завтра отпустили, почти на сутки. Только утром на смену. Хочу на Васильевский сходить, Таню убедить к нам перебраться. И ей легче будет, и вам спокойней.
Хотелось сказать, что это вряд ли, но Женька горячо согласилась:
– Давай, позовем. Только как ты сходишь, ты вся вон засыпаешь.
– Ой, правда глаза слипаются. Четвертый день сплошные операции, на ногах не держусь. Но идти надо, кто знает, как она там и когда удастся вырваться еще. Надо бы раньше сходить, чтобы на нее карточки здесь получить, да не могла…
Глаза действительно слипались.
– Елена Ивановна, вам нельзя одной. Мы с вами пойдем.
– Я только чуть-чуть посплю… – голова Елены Ивановны не успела коснуться подушки, а глаза уже закрылись.
Она не слышала, как Женя и Юра подняли ее ноги на кровать, даже стащили валенки, укрыли потеплей, как Юрка растапливал буржуйку остатками дров, как потом дети советовались, что делать. Будить заснувшую женщину не хотелось, Женя вздохнула:
– А не разбудим, винить будет, что сходить не смогла. На Васильевский далеко идти, едва до комендантского часа туда успеем, а как обратно?
Девочка была права, в зимнем стылом Ленинграде светало поздно, а темнело рано. Это летом почти всю ночь светло, а зимой сумерки и днем.
Они попытались разбудить, но Елена Ивановна только бурчала, мол, сейчас, сейчас… А когда проснулась, даже выговорила:
– Что же вы не разбудили? Я не успею туда и обратно до комендантского часа съездить! Трамваи плохо ходят.
– Мам, а давай мы с тобой пойдем, а обратно завтра утром. Ты прямо в больницу, а мы домой.
Наверное, Елена Ивановна ни за что бы не согласилась, но была уже середина дня, да и лучше всем вместе.
– Оденьтесь потеплей.
– Мамочка, мы же каждый день куда-то ходим, знаем, что холодно.
– Но не на Васильевский же. Туда пока трамвая дождешься, околеешь.
Январь и февраль 1942 года стали самыми тяжелыми и страшными месяцами блокады. Уже работала Дорога Жизни, которую сами ленинградцы называли Ледовой трассой или Дорогой Смерти. В конце декабря увеличили нормы продуктов по карточкам, но ослабленных людей это уже не спасало. Кроме того, увеличить не значило выдать: ни по прежним, ни по новым нормам в магазинах ничего не было.
Окончательно встал транспорт, замерли не только троллейбусы, не вышли из парка трамваи. Многим было не под силу ходить на работу пешком, это означало потерю зарплаты и рабочих карточек, ведь и за хлеб надо платить.
Замерз водопровод, а лопнувшие трубы залили водой и без того малопроходимые из-за снежных сугробов улицы. Где-то это помогало набирать воду, а где-то губило людей. Бывало, когда при обстреле или бомбежке заваливало вход в бомбоубежище и разрывало трубы. Люди просто тонули в закрытом подвале.
Постепенно к бомбежкам и артобстрелам так привыкли, что не стали по сигналу спускаться в убежища. Двум смертям не бывать… А ходить по несколько раз за ночь вниз-вверх по обледенелым лестницам обессилевшие люди, которым с утра на работу или в очередь за хлебом, просто не в состоянии.
После нескольких случаев с затопленными убежищами многих и вовсе не загнать вниз. Никто не хотел умирать, но лучше под фугаской погибнуть, чем от голода. Только одного желали – чтобы сразу, без мучений.
