Малыш кивнул и вдруг полез под стол. Достал упавшую туда фотографию Юрки и протянул Жене. На снимке счастливый Юрка в яркий майский день смеялся, запрокинув голову. Тогда казалось, что ничегошеньки плохого с ними в жизни вообще не может случиться.
Поплакать бы, но слезы словно замерзли вместе со всем городом.
– Знаешь, Павлик, а мы выживем. Вот всем этим проклятым фашистам назло выживем! Совсем скоро март, пусть холодно, но это же весна. А Станислав Павлович правильно говорил: весна – это победа жизни над смертью. Мы уже дожили до весны и будем жить дальше.
– Павлик, мы пойдем к паспортистке, но ты ничего не скажешь там о гибели Юры, понял?
Мальчишка кивнул, несмотря на нелепость требования Жени. Как он мог что-то рассказать, если вообще не говорил. Но Женя все чаще разговаривала с ним, просто чтобы не забыть человеческую речь, чтобы слышать собственный голос. Она читала стихи, пела песни, просто болтала без умолку, обсуждая с Павликом свои действия и планы. Это помогало.
Вместо умершей от водянки Ангелины сидела другая девушка. Она строго оглядела Женю и Павлика и поинтересовалась, где Юрка.
– Болеет, – спокойно соврала Женька.
– Ему уже не полагается детская карточка, он знает?
– Да, – Женя вспомнила разговор о том, что с двенадцати лет Юрке положена иждивенческая, или, как ее зло прозвали, «изможденческая» карточка, нормы по которой были самыми маленькими. – Он знает, Ангелина предупредила.
– В детский дом не собираетесь?
– Нас скоро на Большую Землю увезут, Юркин родственник обещал.
– Какой? – девушка задала этот вопрос просто так, чтобы что-то сказать. Она все еще сомневалась, стоит ли отдавать карточку Юры чужой девочке, которая вовсе ему не родственница.
– Дядя Миша.
Это имя произвело впечатление на новую паспортистку, она заулыбалась:
– Миша приходил? Где он, на каком фронте?
Женька не знала, можно ли рассказывать о буерах, но потом решила, что если сам дядя Миша не скрывал, то ничего плохого в этом не будет. Оказалось, что и буера новой паспортистке знакомы:
– Да, он вечно по Ладоге по льду под парусом гонял. Обветренный, даже обмороженный. Бррр! Холодно, а им хоть бы что. Придет, передавайте привет от Маши.
Она отдала карточки, уже не сомневаясь. К тому же она быстро оформила документы на пенсии всем троим детям – Жене, Павлику и даже Юрке.
– Дядя Володя вас знает, подтвердит. А про разрушенный дом мы сами запросим. Пенсию получите через неделю. Есть на что жить эти дни?
– Да, – успокоила ее Женя. Было не по себе от лжи про Юрку, потому она торопилась уйти.
Дома Женька посчитала деньги, которые Юрка прятал от крыс в небольшой металлической коробочке из-под конфет. Нашлись три рубля семнадцать копеек. Если экономно, то на неделю хватит.
Еда у них есть, хлеб купят, на дрова пустят все, что подвернется под руку, воду принесут. Решив так, Женька подумала, что Юра одобрил бы ее. И Станислав Павлович одобрил бы. И бабушка. И мама. И папа… И их учительница Клавдия Трофимовна…
Только вот никого из них уже нет в живых. Никого!
Таня не хотела жить и умерла, но Юрка-то очень хотел. Все хотели, но проклятые фашисты лишили стольких людей возможности жить! Женя повторила то, что уже говорила Павлику:
– А мы выживем им назло! Нет, просто выживем.
Теперь осталась одна задача – дождаться дядю Мишу. Мысль о том, что тот может не прийти, Женька гнала от себя, даже не давая ей оформиться. Она прижимала к себе закутанного в сто одежек Павлика и вслушивалась в звуки снаружи. Разрывы бомб или снарядов ничто, главное не пропустить заветный стук в дверь.
И вдруг…
Женька даже дышать перестала. Кто-то ходил в коридоре. Значит, даже запертую дверь открыли? Кто открыл? А если это людоеды или те же бандиты?
Но шаги, вернее, шажки слишком торопливые, словно цоканье когтей по паркету.
Крысы!
Женя рывком села. От резкого движения закружилась голова, пришлось подождать, пока успокоится. Под руку попал обломок плашки, собрав все силы, Женька бросила его в дверь. Не долетел, но загромыхал. Топанье по ту сторону прекратилось, потом стало слышно, как крыса убегает.
Но это ненадолго, скоро она вернется. Почуяв добычу, крыса уже не успокоится. Если кому и раздолье в осажденном городе, так это крысам – человеческим и грызунам.
– Нельзя лежать! – объявила Женька. – Павлик, нельзя лежать. Пойдем за водой и дровами.
Женя нацарапала большую записку дяде Мише прямо на стене, чтобы сразу увидел, когда войдет:
«Дядя Миша, мы ушли за водой».
На двери запасного входа с улицы повторила записку про воду куском штукатурки.
Март выдался холодным, очень холодным, казалось, что зима навсегда поселилась в городе. Но это все равно была весна! Морозная, ветреная, но весна. И сейчас мороз ленинградцев даже радовал. Мороз держал лед на Ладоге, значит, держал Ледовую трассу до Кобоны. А трасса – это еда, это жизнь, возможность переправиться на Большую Землю по льду.
Скорей бы уж пришел дядя Миша! Вдруг с ним что-то случилось?! После гибели Юрки прошло десять дней.
