Во множество вновь образованных детских домов принимали всех без отказа. Если ребенок приходил и говорил, что остался один, если его приводили сердобольные соседи или специальные бригады, которые уже начали обходить квартиры ленинградцев, выявляя обессиленных и нуждающихся в помощи, его просто оформляли, не спрашивая документы. Многие дети были так слабы или растерянны, что оказывались неспособны назвать свои имена и фамилии. Некоторым матери успевали перед своей смертью написать или даже вышить данные, чтобы не потерялся, чтобы после страшной войны нашел кто-то из родственников, да и просто чтобы знали, как зовут малыша. Но скольким и имена давали заново, и год рождения определяли на глаз. А как определить возраст ребенка, у которого на обтянутом кожей лице только и остались старческие глаза, полные невыразимой муки?
Когда приходили братья и сестры, было проще, потому Женю с Павликом приняли без вопросов и записали, как назвала. Она и сама не могла бы объяснить, почему записала Павлика Титовым. Наверное, потому, что настоящая фамилия была теперь не важна. Павлик не возражал, он не согласен только с одним – необходимостью хоть на миг отпустить подол Женькиной шубейки. Никакая сила не могла заставить малыша разжать пальчики!
– Братика нужно к младшим, он совсем маленький, – осторожно заметила записывавшая их женщина и, словно извиняясь, добавила: – Их там кормят лучше.
Но Женя возразила:
– Он со мной. Или мы уйдем.
И что-то такое было в глазах этой девочки, что заведующая детским домом вздохнула:
– Пусть к нам идут вместе. Нас эвакуируют послезавтра, пусть вместе едут.
Павлик не просто не отходил от Женьки, он по-прежнему не выпускал край ее платья. Спали вместе, ели из одной тарелки, пили из одной кружки.
Глядя на них, таких разных и похожих одновременно, воспитатели качали головами:
– Видно, много пережили вместе.
Женька берегла Павлика, как могла, недоедала, подсовывая ему лишние кусочки, пока это не заметила воспитательница.
– Ешь и сама, всем хватит.
Но в то же время Женя строго следила, чтобы Павлик не переедал, чтобы умывался по утрам и даже чистил зубы пальчиком за неимением зубной щетки.
И снова воспитательницы дивились.
Их не эвакуировали послезавтра, пришлось прождать еще неделю, лед на Ледовой трассе начал таять, и на этом берегу скопилось слишком много людей, чтобы туда тащить еще и детские дома. Скопились из-за того, что на время эвакуация была просто приостановлена! Руководству города показалось, что блокаду вот-вот прорвут, по Ледовой трассе доставили продовольствие, к тому же скоро весна, значит, станет полегче. Полегче стало, а вот блокаду прорвать не удалось, и много времени было потеряно, тысячи жизней не спасены.
На эту неделю Женьку и Павлика определили в стационар. У обоих была дистрофия. Там их тоже устроили вместе на одной кровати.
В стационаре было тепло, пусть не как когда-то до войны дома, но хоть шубу снять можно, а еще их кормили…
В первый же день, получив на двоих целые две тарелки манной каши на молоке, пусть жидкой, но с маслом, Женька чуть не расплакалась. Она терпеть не могла манную кашу, да и кто из детей ее любит. Но это до войны, а теперь… показалось, что ничего более вкусного на свете не существует!
Борясь с искушением проглотить содержимое тарелки, а потом вылизать и саму тарелку, она осторожно подцепила на кончик ложки немного каши и отправила в рот:
– Павлик, делай, как я.
Малыш, уже поверивший, что Женька его не бросит, и переставший держаться за полу ее платья или шубейки, глаз со своей спасительницы все же не отводил и подчинялся беспрекословно. Он тоже взял каши в рот самую чуточку и так же счастливо зажмурил глаза, смакуя лакомство.
Глядя на них, соседка справа поступила так же, растягивая давно забытое удовольствие от еды. А вот мальчишка с другой кровати проглотил свою порцию мгновенно и теперь жадными глазами поедал Женькину порцию, сопровождая взглядом каждую ее ложечку.
Женька помнила, что при дистрофии сразу много есть нельзя, усохший желудок не справится и может случиться заворот кишок. Об этом им с Юркой не раз твердила Елена Ивановна. Кроме того, сразу съесть всю порцию было преступлением, ее же можно растянуть и смаковать долго-долго. Но Женя не выдержала голодный взгляд соседа и щедрой рукой отделила ему половину своей оставшейся каши:
– Возьми. Только не спеши, ешь медленно-медленно.
Он попытался, тоже подцепил кашу на кончик ложки, отправил в рот и посмаковал, потом второй раз, а потом… стоило Женьке отвернуться к Павлику, как отданная каша стремительно исчезла в желудке бедолаги-соседа.
Женя с Павликом растянули свою почти до ужина, когда им дали вдоволь почти сладкого чая и по куску хлеба! По блокадной привычке Женя разделила их с Павликом куски на несколько крошечных кусочков, позволив малышу брать по одному и отщипывать и от такой малости по крошке. Медсестра, присматривавшая за их палатой, дивилась:
– Какая разумная.
Ужин тоже получился роскошным – остатки обеденной каши, хлеб и сладкий чай… ммм…
