Впрочем, кого Леонид сейчас ненавидел больше всего, так это Инквизиторов. Их человеческие собратья жгли сородичей на кострах, пытали Фому Кампанеллу, объявляли колдовством то, что никоим образом им не являлось, – а настоящие колдуны и ведьмы смеялись в толпе, наблюдая за казнями невинных.
А между тем Иные в серых балахонах смогли додуматься до еще более ужасных пыток.
– В чем преступление Бриана де Маэ? Он тоже вмешивался в политику?
– Он хотел обратить к Свету как можно больше людей. Когда началась революция и пошли брать Бастилию, Бриан счел это знаком. Инквизиция тогда позволила поддержать восставших. И Светлые, и Темные получили свое в те годы. Но де Маэ зашел намного дальше позволенного. Он служил якобинцам чем мог. Даже участвовал в языческих празднествах в честь разума, которые они устроили здесь, в храме. Этого ему Инквизиция уже не простила. Когда якобинцы пали, Бриан добровольно отправился на Трибунал. Его приговорили к заключению в неживое. В том самом месте, которому он должен был покровительствовать и которое осквернил…
– Это… навсегда? – спросил Леонид.
– Нет, – покачала головой Мари. – На пятьсот лет.
Леонид мысленно считал. Каким должен был стать Париж, когда мятежных Иных освободят? Похожим на выставку, с подвижными тротуарами, множеством убранных электричеством башен, сонмами аэростатов?
– А их дела нельзя пересмотреть? – Тут же вспомнилось, как на его родине царь прощал декабристов.
– Пятьсот лет – это и есть срок до пересмотра. Потом Трибунал решит, снова ли заключить каждого из них в статую или оставить доживать жизнь человеком без способностей Иного. Вряд ли они к тому моменту сохранят рассудок…
Александров подумал, что даже если так и случится, свой рассудок освобожденный узник рискует потерять от столкновения с будущим.
– Неужели нельзя ничего сделать?
– Иногда можно. Бывает так, что Инквизиция освобождает приговоренного в обмен на помощь. Бриан, между прочим, как никто знал катакомбы.
Александров лихорадочно размышлял. В чем могла бы состоять помощь д’Амбуаза, он пока не представлял, но упомянутое знание парижских катакомб давало надежду на прощение хотя бы де Маэ.
– А если… им это предложить? Сейчас Бриан мог бы помочь экспедиции этого… Грубина?
– Нас никто не послушает, – ответила Мари. – Вы иностранец, я стенографистка. Даже Пресветлый коннетабль не станет этого делать.
– Нас не послушают. А моего учителя?
Мари пристально поглядела на Леонида.
– Я вызову его. А Яков Вилимович поговорит с коннетаблем. Его же неспроста позвали в Париж как советника! И еще… Можно ли говорить с Брианом?
– Нет, – сказала Мари. – Бриана заклинал сам Морис Французский. Он один мог бы снять чары. Или еще кто-то из Великих Инквизиторов. Сомневаюсь даже, чтобы Градлон сумел.
Но Леонид почти не слушал ее. Он опять вспоминал беседу с Борисом Игнатьевичем про каменные изваяния на далеком восточном плато. Друг Гэссара предпочитал жить в Сумраке рядом с этими изваяниями. Их нельзя было спасти, но… А если удастся хотя бы вступить в разговор? Если Бриан сможет сообщить нечто такое, что прольет свет на события в катакомбах и даже на атаку на автомобиль Градлона? Может, тогда Инквизиция примет это во внимание и освободит бунтаря под надзор его ближайшего ученика?
Александров поставил саквояж на каменные плиты галереи. Раскрыл.
Мари наблюдала за ним, не произнося более ни слова.
Друза сияла по-особенному, это было чрезвычайно заметно сквозь Сумрак. Она словно чувствовала необыкновенную энергию места.
Леонид коснулся самого высокого из кристаллов и произнес: «Взываю!»
Он приготовился к тому, что окажется в брюсовой лаборатории, мгновенно поменявшись местами с наставником. Но этого не случилось.
Друза будто переменилась, превратилась в изумрудную руку, где каждый кристалл сделался одним из пальцев. Рука схватила Леонида за запястье и потянула в холод.
…Этот холод не разгонял даже огонь в камине Сухаревой башни, где Александров все-таки очутился. Только на сей раз Брюс встретил его там, в своей резиденции. Он сидел в кресле с недовольным видом, будто ученик оторвал его от важных размышлений.
– Боюсь, вы совершаете оплошность, юноша, – без обиняков молвил Яков Вилимович.
– В чем, Великий? – Леонид стоял перед его креслом, как нашкодивший гимназист.
– В том, что вмешиваетесь в дела, коих не разумеете. Вокруг вас плетут сеть, а вы не видите.
Друза стояла рядом на столе. Сейчас она и правда поменяла облик, стала похожей на раскрытую руку. Как такое возможно, брюсов ученик не представлял, впрочем, они находились теперь в пространстве духа, а там законы, нужно полагать, были иными, чем даже в Сумраке.
– Кто, Яков Вилимыч?
– Ваша молодость застилает ваш разум. В том и состоял их расчет.
– Яков Вилимыч, а как же вы…
Леонид замолк и мысленно назвал себя дураком. Брюс усмехнулся – сейчас мысли ученика были для него открытой книгой. Конечно, он мог проделывать все то же самое, что и Леонид, когда выступал сумеречным заместителем. Он видел его глазами через эти колбы. Не исключено, видел и его сны, а может быть, и влиял как-то на них.
