– Гоги! – все еще не оборачиваясь, прикрикнула темноволосая девочка Маша, потому что «неандерталец», цитируя свое французское прозвание, со вкусом сделал ударение на «я».
– А что? Я первый, что ли, сказал? – огрызнулся бывший волк, кажется, нашедший в рюкзаке искомое. – Почему ты Назону ничего не говоришь?
«Назон» закрепилось за Кареном после уроков латинского языка. Тогда все узнали, что знаменитый римский поэт Овидий, певец искусства любви, имел таковое прозвище, переводимое не иначе как Нос. Отличительная деталь профиля Карена роднила его с Овидием, а начитанность и склонность писать стихи окончательно решили дело.
А на «клоуна» волкулак, похоже, нисколько не обиделся.
– Просто Темыч знал, что ты будешь делать, если опоздаешь, – сказал брат Маши. – А вещи мои, между прочим. Другие на тебе порвутся.
В человеческом облике волкулак и правда отличался завидно крепким сложением.
– И тебе мерси. – Гоги прыгал на одной ноге, торопливо надевая спортивные трусы с полосками по бокам. – Х-холодно как, блин!
– А что ты хотел? Осень, – рассудительно ответил длинноволосый Артем.
– Девчонки, смертельный номер кончился, – сообщил с перил Толик Клюшкин. – Можно смотреть.
Волкулак тем временем успел напялить джинсы и уже натягивал через голову серую водолазку. Крупные босые ступни переминались по мраморным плитам среди клочьев шерсти.
– Гоги, тут после тебя пылесосить нужно! – воскликнула Маша, когда это увидела.
– Ветер пропылесосит. – Волкулак шуршал извлеченным из рюкзака пакетом, в котором обнаружилась пара кроссовок. – Тоже, что ли, твои, Змей Горыныч?
– Чьи же еще? – усмехнулся Иван.
– Ковыляй теперь в ботах на два размера меньше…
– А не фиг было перекидываться! Хоть бы в зубах сумку с одеждой притащил.
– Я же всегда налегке!
– У тебя и в мыслях легкость, – донеслось от Клюшкина. – Необыкновенная!
– Свитер можно было бы связать, – улыбнулась девочка с общей тетрадкой, глядя на обилие шерсти. – Или пояс…
– Слышал? – раскачиваясь на перилах, хохотнул Клюшкин. – Применение тебе в хозяйстве есть, Буреев.
– Зимовать будем тут, посмотрю я на тебя, зубастый. – Буреев зашнуровывал кроссовки.
– Мы из твоего ворса много чего сделаем, – сказала Маша, – если будешь каждый раз так оборачиваться.
– А змеи вообще по осени в спячку впадают, – ответил ей волкулак, притоптывая обувкой.
Маша изобразила: «Фи, как грубо!»
– Хорош болтать, – серьезно сказал длинноволосый Артем. – И так долго тебя ждали. Что, готовы?
Все встали в круг. Последней – Аня Голубева. Ее тетрадка осталась лежать на перилах, страницы перелистывало ветром, как будто ему тоже было любопытно.
– Сцепили руки! – скомандовал Артем. – Клянемся…
Восемь голов склонилось, пока он читал. Это не было заклинанием, ничего кошмарного не случилось бы с тем, кто нарушил данное на мосту слово.
Кроме потери друзей и совести.
– Клянемся… – тихим нестройным хором зазвучали голоса.
Руки расцепились, круг распался. Восемь подростков собирали пожитки.
– Всю жизнь мечтал ночевать во дворце! – вернулся к прежней легкости мысли Гоша Буреев.
– Заслужи сначала, – отозвался Иван.
– Кровь! – вдруг спохватилась Анна.
– Не бойся, – успокоил Артем. – Все у меня.
– В наших жилах кровь, а не водица, – подхватил Клюшкин.
– Кое для кого что одно, что другое… – проворчал Буреев.
– …Мы идем сквозь волкулачий лай, – продолжил Толик.
– Револьверный, – поправила Анна. – Там было «сквозь револьверный».
– Выбесит – будет ему и револьверный!
– А вроде вампиры бешенством не страдают, – отозвался Гоша. – Не то что мы, блохастые…
– Хватит, сказал! – процедил Артем. – Все в Сумрак!
Они вошли на первый слой. Туман струился над протокой, гладкой, будто подернутой льдом. Прямо впереди темнело строение вроде египетской пирамиды, только во много раз меньше. Тем не менее оно могло вместить их всех.
Семеро Темных и одна Светлая медленно двинулись к пирамиде.
Щелкнув кнопкой, Дмитрий выключил проектор. В классе оставалось единственное светлое пятно – призрачный огонек свечи, зажженной словесником. Свет ложился на его лицо снизу вверх, придавая зловещее выражение.
Хрупкое пламя трепетало, как маленький безумный паяц на стеариновом постаменте сброшенного кумира.
Английские стихи тоже звучали мрачно:
Произношение Дреера оставляло желать лучшего. Но сейчас вряд ли кто мог пожаловаться на скверный акцент педагога.
Воцарилась тишина. Потрескивание свечи наверняка долетало сейчас до самых дальних парт.
– Стихотворение переводили много раз. Однако почти вся звуковая игра при этом теряется: «Каркнул ворон: «Никогда!» В оригинале же оно похоже на длинное сложное заклинание.
Дмитрий закрыл томик. Пламя свечки дрогнуло.
