— Не знаю… — наконец, выдохнул Драко и, пока он говорил, голос становился всё более сонным. — Иногда мне кажется — возможно… Впрочем, иногда я воображал, как побеждаю тебя в квиддиче — причём видел это так ярко, словно это случалось на самом деле: ветер в волосах, снитч в руке… Знаешь… когда он в кулаке, он так бьётся… будто сердце…
— Да, — шепнул Гарри.
— Иногда так сильно чего-то жаждешь, что ты видишь это чётко-чётко… как наяву…
— Так ты хочешь Джинни, — спросил, окончательно запутавшись в словах, Гарри, — Ты любишь её…
— Как бы я хотел полюбить её… Временами мне даже кажется, что даже могу, — и когда я рисую это в воображении, мне кажется, это сделало бы меня счастливым. Но, похоже, мы со счастьем — две вещи несовместные. Счастье так банально просто, а уж кого-кого, а меня простым никак не назовешь.
— Счастье — вовсе не просто, — возразил Гарри, — и я не вижу причин, почему бы тебе не полюбить её.
— Всё никак не вижу звёзд…
— Просто луна очень яркая, — полагая, что с пьяных глаз Драко забыл уже состоявшийся на эту тему разговор, — повторил Гарри. — И она их затмевает.
— Точно.
Гарри озадаченно смотрел на него, и Драко, подняв тонкую руку, коснулся его волос — легко, словно лист — от этого жеста по телу Гарри пробежали мурашки.
— У тебя солома запуталась, — сообщал Драко, убирая руку.
— О… ну, спасибо…
— А я думал, для тебя счастье — это просто… — тихо заметил Драко. — Ведь ты знаешь, кого любишь…
В тишине Гарри пытался постичь смысл этих слов — как можно не знать, в кого влюблён? Любовь — как боль: не почувствовать её невозможно, как не почувствовать спрятавшийся в ковре гвоздик…
— Если ты про Гермиону, то, как я написал ей в прощальном письме, покидая Хогвартс, я всегда…
Гарри осёкся не потому, что Драко перебил его словом или жестом, — нет, тот поступил по-другому: внутри Драко что-то взорвалось, лопнуло перетянутой струной. Обернувшись, Гарри увидел распахнутые глаза и удивлённо приоткрытый рот.
— В каком письме к Гермионе?
Тернистый сад любви со вранами в хлебах —
Взрастёт едва заметно.
И лето чуть прошло, уж холод подстерёг,
Нефрит стенает в сердце.
Имеет имя лик, счёт обрели тела,
Я дней не различаю.
Вой ветра — глас любви и плата за грехи.
Раскидистые ветви.
Tanglewood Tree, Dave Carter
Гарри осёкся не потому, что Драко перебил его словом или жестом, — нет, тот поступил иначе: внутри него будто что-то взорвалось, лопнуло перетянутой струной: обернувшись, Гарри увидел распахнутые глаза и потрясённо приоткрытый рот.
— В каком письме к Гермионе?
С этими словами Драко будто передал часть собственного напряжения — Гарри замер и прикусил губу.
— Да-да, я помню — ты сказал, что не хочешь говорить о письмах, но…
— О письме, — отсёк Драко ледяным тоном, — а не о письмах вообще. Я не против поговорить о письмах, которые ты писал — или не писал — но только не
— А… ну да, — Гарри поднялся на ноги. То ощущение неуловимой близости, которое возникло между ними, оказалось напрочь испоганено. — Едва речь заходит об этих долбаных письмах, у тебя махом крыша слетает. Нет уж, спасибочки, Малфой. Всё, забыли.
Драко вскочил, будто по команде, — напряжённый, подобравшийся, как кошка перед прыжком. Глаза его лихорадочно сияли.
— Я хочу знать. Я должен знать. Ты написал письмо Гермионе? Что ты сделал с ним? Где оставил?
— Рядом с твоим… — деревянным голосом ответил Гарри.
Лицо Драко попеременно то бледнело, то вновь заливалось румянцем.
— И что в нём было?
— А вот это не твоё дело, — не в силах поднять на Малфоя глаз, Гарри отвернулся. В душе вскипела какая-то неуместная ярость: он столько раз пытался поговорить об этом дурацком письме, а тот разом начинал вести себя так, будто на его глазах при помощи Непростительного Заклятья умертвили любимого филина. И вот теперь сам лезет с расспросами — не иначе, хочет, чтобы Гарри нарушил данное себе слово…
Да пошёл он…
— Это моё личное дело, — но в тот же миг Гарри был схвачен и силком развёрнут лицом к Драко; пальцы слизеринца — цепкие и острые — впиявились в кожу колючими ледышками.
— Нет, это моё дело! — возразил Драко вибрирующим голосом — так от легчайшего прикосновения трепещет перетянутая струна скрипки. — Это очень даже моё дело, Поттер, так что говори — да побыстрее…
— И не подумаю. Письмо было адресовано Гермионе. Коли она его тебе не показала, значит, у неё были на то резоны…
Кожа на отчаянно стиснутых кулаках Драко натянулась, став почти прозрачной.
— Не сомневаюсь — у неё были резоны. И основной — тот, что она вообще никакого чёртового письма не получала…
