— Не самая здоровая привычка, но что было, то было. — Я сделала глоток и поинтересовалась: — А вы почему бросили?
— Противно. Просто мне дали задание для статьи в студенческой газете. Двадцать сигарет в день в течение недели.
— Много писали?
— Да, довольно. Мне там нравилось.
— А потом? Поссорились с редактором? Слишком много выдвигали гениальных идей?
— Я могла бы вам рассказать, только нужно гораздо больше шампанского. — И ты допила свою каплю.
— А говорили — не пьете.
— Люди меняются…
Голос в характерной для тебя манере понижался до шепота в конце фразы.
— Ну, если меняются…
На сей раз я наполнила твой бокал до краев, что весьма неприлично, особенно в шикарной гостинице типа «Роузвуд». Ты вздохнула, словно думала про себя: «Эх, Кэтрин, Кэтрин…» А вслух сказала:
— Вы меня напугали. Там, в кабинете.
Ты улыбнулась, во взгляде снова сквозила жалость.
— Не волнуйтесь за меня.
— Почему нет? — Ты даже выпрямилась в кресле. — Мы ведь не чужие, правда?
— И что же нас, по-вашему, связывает, Лили?
Ты не успела ответить — подоспел официант и поставил на стол два изящных блюдечка с пирожными прямоугольной формы, покрытыми белой глазурью и украшенными разноцветными кружочками. Ты снова откинулась на мягкую спинку и с надеждой произнесла:
— Вам ведь нравится Дэмьен Херст, правда?
— Дэмьен Херст, значит?! — рассвирепела я.
— Ну да — хотелось сделать приятное…
— Черта с два…
Я оттолкнула блюдце и шумно глотнула шампанского.
— Что-то не так?
— Мягко сказано!
— Я думала, вам понравится, — спокойно сказала ты.
— Потому что я тоже из девяностых, как картины Херста? Он хотел запечатлеть радость жизни, красоту цвета. А это — издевательство! Насмешка и над цветом, и над идеалами нашей молодости. Нельзя выразить эпоху пирожным!
Ты огляделась — слышит ли кто-нибудь, как я тебя отчитываю? — потом мягко возразила:
— Кэтрин, я просто хотела…
— Чего вы хотели?
— …вас порадовать, — договорила ты без тени улыбки.
— С какой стати? И почему вы за мной следите? Зачем покупаете дурацкие десерты в стиле Дэмьена Херста? А кофе? Он был странный — что вы туда подсыпали?
— Я всегда выбираю органические сорта, экологичное производство. Может показаться более крепким, чем… — тихо начала ты, но я перебила:
— Как вы вообще узнали, что я люблю Херста? Видели квартиру? Шпионите? До сих пор каждое утро записываете, когда я вышла из дома?
— Нет! Вы много рассказывали о своих вкусах, тогда, в пабе… Просто понимаете…
— Что мне надо понять?
— С тех пор, как вы появились в моей жизни, я не могу отделаться от ощущения: вы важный для меня человек.
— Появилась в вашей жизни? Нет, Лили — это вы вломились в мою — абсолютно бесцеремонно.
— Разве важно, кто к кому вломился? Я просто хочу, чтобы мы подружились, несмотря на Джемму с ее мастер-классами. — Я вздохнула и покачала головой, не глядя на тебя. Ты почувствовала слабину и перешла в наступление: — Правильно, к черту дружбу! Поднимем бокалы за двух одиноких неудачниц, которые заправляются шампанским с утра пораньше.
Я залпом осушила свой бокал, глядя тебе прямо в глаза, — ты выдержала мой взгляд не мигая. Понятно. Все стало понятно без слов — победит сильнейший.
Ты предлагаешь дружбу — но что потребуешь взамен? Ты играла со мной как кошка с мышкой.
— Оказывается, вы и ругаться умеете, Лили.
Ты взяла бутылку, наполнила мой бокал и очень спокойно сказала:
— Я же говорю: люди меняются.
16 марта
С годами я поняла — люди все про себя знают, нужно только намекнуть. Чем я, собственно, и занималась: намечала контур, а человек сам дорисовывал картинку, лишний раз убеждался в том, что и так в глубине души знал. Работает безотказно — чуть подтолкнуть, и человек сам додумает, вновь признает (или же откроет впервые) горькую правду.
О, я прекрасно умею обернуть ситуацию в свою пользу, все устроить, как мне нужно. Учителя у меня были хорошие. Мама и Джемма заставили повертеться, зато я выработала стратегию самообороны: хочешь сделать человеку больно — просто скажи правду.
Например, Мэг из четвертой по счету школы. Стоило намекнуть, и она сама додумала. Бедняжка Мэг страдала лишним весом. После восьмого класса она решила исправить дело и все лето сидела впроголодь — говорят, ела по яблочку в день. Я помню, какая гордая заявилась она в школу — смотрите мол, как я крута. Владею собой и повелеваю миром. Как бы не так! Я-то знала — не должна она быть популярней меня! Все пришли от Мэг в полный восторг. Девчонки хотели дружить, парни по пятам ходили. Словно после шести недель голодовки в класс пришла не Мэг, а новая девочка и стала первой красавицей. Раньше первой красавицей считалась я, причем без всяких голодовок. Это я была новенькой (я пришла в конце восьмого класса) и объективно самой красивой. Я, а не она! Мэг поменялась внешне, а не внутри. Кто-то должен был поставить ее на место. Восстановить справедливость, напомнить, что есть люди в сто раз красивее и интереснее.
