Драгунский секрет полностью

1859 г.

По узкой луговой дороге, скрипя колесами и грохоча поклажей, катилась малая, в две дюжины телег, «оказия». Погода стояла славная. На ясном небе висело единственное облачко, в тени которого, будто под зонтом, парил хозяин Кавказа — горный орел. Повсюду зеленело. Теплый ветер приносил благоуханья трав и дубовых лесов, что вздымались косматой гущей в полуверсте по ходу. Мягкий аромат отчасти сглаживал тревожный пейзаж, но не делал его хоть сколько-нибудь дружелюбным — глухие заросли были весьма удобным для разбойников укрытием. Конный дозор, предчувствуя опасность, достал из седельных чехлов винтовки и мягко затрусил вперед, с тем, чтобы разведать, нет ли засады на просеке. Пехота, скалясь длинными штыками, нестройно разошлась по флангам. В скрипучих телегах занялся переполох: мужики и бабы принялись живо укладывать в солому ценные вещи, дабы не повредились во время скорой езды (а по-иному сказать — бегства). И только молодой офицер, сидевший в облупленной повозке, смотрел на заросли с улыбкой. Вот и кончилась мирная жизнь. Наконец-то… Он встряхнул запыленный в дороге мундир, поправил чешуйчатые (как драконья шкура) эполеты, щелкнул ножнами висевшего на боку кинжала. Ну, с Богом…

«Коль ты родился не увечным и не барышней, то должен носить военную форму, — не раз говаривал дед Матвей, употребив за обедом лафиту. — В противном случае, люди сочтут тебя либо первым, либо второй, что применительно к службе, одно и то же. Само по себе разумеется, право выбора — за тобой. Но настоятельно прошу — не осрами. Мы с Кутузовым в одной карете из Москвы драпали. Изволь помнить об том и делами соответствовать». Такие вот наставленья получал в детстве пригожий мальчик Алеша Одинцов. Позорить старика он, безусловно, не желал, а потому к восемнадцати годам окончил (не без труда — учеба давалась тягостно) кадетский корпус. Дед, увидев внука в сияющих эполетах, растрогался необычайно: волнительно закашлял, раскраснелся, брызнул слезой гордости и залил потомку новый, с высоким алым воротом, мундир. Сказал, что большего счастья для себя и представить не мог. «Хоть бери да помирай, ей богу! — воскликнул он, сморкнувшись в шелковый платочек. — Ей-же-ей, голубчик ты мой, сбылась моя мечта, сбылась, чертовка. Спасибо тебе, дружочек, огромаднейшее спасибо»… Алексей тоже был рад окончанию корпуса и слезам родного деда. Впереди грезилась славная жизнь, лихие сражения, высокие государевы награды.

Отдохнув от учебы, наевшись домашних пирогов, как следует выспавшись, он, преисполненный желаньем радеть, отправился к месту новой службы. Правда, завела его судьба в самый, что ни есть, захолустный гарнизон. Ни знатными делами, ни военными приключениями здесь не пахло: караулы да наряды — вот и все боевые подвиги. На Кавказ проситься стал немедля, но «охотников» набиралось премного, поэтому лишь записывали в очередь, не обещая ничего конкретного. Так минул год, а следом другой. И только неделю тому пришло, наконец, предписанье: «КАВКАЗ — ДРАГУНСКИЙ ПОЛК. ЯВИТЬСЯ НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО». Это были самые красивые слова, из тех, что доводилось слышать прежде, от них веяло порохом, зноем, боевой отвагой, копченой мужской суровостью. «КАВКАЗ — ДРАГУНСКИЙ ПОЛК» — мощно, тяжело, внушительно. Как пушечное ядро, ударившее в землю…

— Я извиняюсь, ваше благородие, кинжал-то на рынке брали? — прервал героические мысли офицера усатый солдат, что шел неподалеку от повозки.

— Там, братец, там.

— Оно и видно.

Алексей достал из чемодана лохматую кавказскую шапку и разменял ее с сидевшей на голове фуражкой.

— Опять же, извиняюсь, ваш бродь. Шапка тоже оттуда?

— А что, хороша?

Усатый пренебрежительно хмыкнул.

— Куда уж лучше.

— Не понял?

— Спрячьте, а то в полку засмеют.

— Потрудись-ка объясниться, милейший! — лязгнул сталью офицерский голос.

Солдат, замедлив ход, дождался следующей тележки, наскоро переговорил с хозяевами (стариком и большеглазой девицей в цветастом полушалке) и, подкидывая в руках увесистый топор, поспешно вернулся к повозке.

— А дайте-ка, ваш бродь, мне вашу побрякушку.

Алексей с недоуменьем протянул клинок.