Отец, что ни день распекает Омера — довольно, мол, тебе вокруг девушек увиваться, довольно бренчать на тамбуре да слоняться по улицам Сараева, пора и о деле подумать!
— Стары мы стали, сынок, нет у нас сил работать. А ты молод — кто же, как не ты, накормит нас и напоит?!
Омер — известный сараевский повеса. Бродит от дома к дому, от окошка к окошку — вот чем он занят целый день. Люди понимали, что Омеру рано еще жениться: молодо — зелено, погулять еще 'охота, да и помеха есть большая — тощий кошелек. Всем было ясно, что парень ухаживает за девушками по легкомыслию, из озорства. А позор и бесчестье падали на головы несчастных его родителей. Тоска и печаль сократили их дни, умерли у Омера мать с отцом.
Остался он с тремя малыми сиротами на руках в пустом и разоренном доме. По правде говоря, он давно мечтал избавиться от родительского глаза и повесничать без всяких помех, но в скором времени убедился, каково жить без родителей, когда от забот да хлопот голова кругом идет.
— Кто наткет, напрядет да в доме подметет? Пора, видно, распроститься с проказами!
Рассудив таким образом, Омер воскликнул:
— Подать сюда мой тамбур! Ничего другого не остается, как жениться!
И с тамбуром под полой к окошку Мейры явился. Солнце уже зашло, был час яции — последней мусульманской молитвы. В окошке Мейры горела свеча, кто-то шептался в комнате. Постучал Омер в окно — шепот смолк; запел, перебирая струны, — свеча погасла.
Три ночи подряд приходил Омер под окно красавицы и, опечаленный, возвращался домой. Мейра ни разу не откликнулась на его призыв. На четвертую ночь молодой повеса снова пришел под окно.
— Спою Мейре в последний раз и больше уж сюда ни ногой!
Хорошенько настроил тамбур и стал напевать грустным голосом:
Вдруг свеча в комнате погасла, распахнулось окно. Омер себя не помнит от счастья: наконец-то, думает, добился своего.
— Да ты с ума сошел, Омер! — говорит Мейра. — Что это еще за выходки! С какой стати повадился ты под мои окна? Имей в виду — из твоей затеи ничего не выйдет!
Веселье мигом соскочило с Омера. Запечалился он, повесил голову. Увидела Мейра, какой он унылый да растерянный, и говорит:
— Глупенький! Уж не задумал ли ты жениться на мне? Ну же, признавайся, Омер!
— Да! — ответил он.
— Выбрось блажь из головы! — говорит девушка. — Это невозможно! У тебя корки хлеба в доме нет, а ты еще о женитьбе мечтаешь. Знаю, ты сейчас скажешь — мы, мол, одного поля ягодка! Правда, мои родители тоже бедны, но возьми и то в расчет, что во всем Сараеве не сыскать девушки краше меня, стало быть, я непременно буду счастливой. Найдется для меня жених из какого-нибудь богатого дома. Но послушай меня, Омер! Дорого не серебро да злато, то дорого, что сердцу любо! Я бы не променяла тебя на целый город, да свят запрет родительский. Преступить его я не смею! Мне за того выйти замуж надобно, кто составит мое счастье, а родителям моим обеспечит спокойную старость… Вся их надежда на одну меня.
От таких ее слов Омер чуть приободрился:
— Если дело за этим, так скажи мне, сколько нужно, чтобы выкупить тебя?
— Не так уж много! — ответила Мейра. — Открой лавчонку, заведи торговлю, чтобы можно было прокормить моих родителей и твоих сирот да кое-какую одежду справить.
— До свидания! — воскликнул Омер. — Спокойной ночи, Мейра! Я все понял, и если у меня что-нибудь получится, увидимся завтра.
Ушел Омер, унося в своем сердце надежду и тревогу.
— Удастся мне занять денег — буду самым счастливым человеком на свете, а не удастся — буду самым несчастным.
Всю ночь не сомкнул он глаз, грезил наяву. А когда наступило утро, от радости не знал, за что и приняться. Вспомнил Омер, что есть у него закадычный друг — богатый купец.
«На Исакара вся надежда, больше мне не у кого попросить денег в долг!» — подумал Омер и стал собираться в путь-дорогу.
Застал он своего друга дома и принялся упрашивать его одолжить тридцать кошельков денег. Купец, казалось, не только деньги — жизнь свою готов был отдать за своего Друга.
— Для меня будет великой радостью, коли красавица Мейра станет твоей невестой! — сказал Исакар. И спросил, когда Омер сможет отдать долг.
— Через семь лет, — ответил тот.
— Эге, приятель! А что, если и через семь лет ты мне не вернешь деньги?
Не знаю уж, кто надоумил друзей, но они заключили договор, который потом кадий утвердил, и по договору, в случае неуплаты долга ровно через семь лет, Исакар волен был на суде отрезать у Омера драхму языка и тем самым положить конец тяжбе.
