Мгновенно обернувшись, увидел усмехающегося Эгиля. Старик выглядел так же, как и раньше. Время было не властно над ним. А может, он знал какой-то секрет?
А может... Олаф не решался признаться в этом даже самому себе. Вдруг Эгиль — воплощение Одина? Хотя у Эгиля — два глаза, но разве не мог мудрый ас обернуться в кого угодно?
— Вижу, ты вернулся домой невредимым? — Эгиль прищурился, разглядывая юношу.
— Я не умер от голода и жажды, — напомнил ему Олаф.
— Да, да, — кивнул старик, все также загадочно усмехаясь. — Но ты хочешь знать, что такое умереть между собакой и крысой?
— Верно, — подтвердил Олаф, не удивляясь проницательности старика. Он должен был многое знать!
— А это означает лишь время.
— Время? — удивился Олаф такому объяснению. Как это может быть? Собака и крыса? Какая у них связь со временем?
— Ты ведь знаешь, Олаф, — сказал Эгиль поглаживая бороду, — что там, на юге, живут другие народы которые поклоняются лишь одному Богу, Белому Христу? Там, в землях бриттов, англов, ирландцев время полуночи называется часом Крысы. А час Собаки — это время после заката, предшествующее часу Крысы. Вот так!
— Теперь я понял, — пробормотал как бы самому себе Олаф. — Мне нужно бояться этого времени...
— Тебе не нужно ничего бояться, — со значением проговорил Эгиль. — Мужчине не пристало бояться чего-либо кроме божеских знамений. В них — знаки нашей судьбы. Но угадать их дано далеко не каждому.
— А скажи, Эгиль, — Олаф замолчал на несколько мгновений, готовясь спросить о самом сокровенном, о том, что носил глубоко в душе, не смея открыться никому. — Тебе известно что-нибудь о моем отце? И о моей матери? До меня доходят слухи, что ярл Стейнар — мой настоящий отец. Но он не желает открыть это, чтобы не поссориться с женой?
Эгиль ответил не сразу. Он стоял в задумчивости, белые снежинки падали на седую голову, тонули в копне волос, сливаясь с ее белизной.
— Ярл Стейнар — не твой отец, — наконец вымолвил старик. — А твой настоящий отец — друг его молодости, но он даже не подозревает об этом. Отец твой, Олаф, был обвинен в убийстве, которого не совершал. И оказался вне закона.
— Подался он через Балтику в землю, которую называют Кюльфингаланд, а оттуда в Гардарику, к тамошним конунгам. Следы его ищи у реки, которую ромеи называют Борисфеном, а сами руссы зовут Днепром...
— А моя мать? Она ведь из Гардарики?
— Оттуда, — кивнул старик. — Но прошлое ее для меня в тумане. Не знаю, жива ли она?
— Гардарика, Гардарика... — как заклинание шептал Олаф. — Я должен попасть туда.
— Скульд плетет твою нить, — сказал Эгиль. — Ты — продолжение своего отца. Но сначала тебе суждено другое. Найди того, кто убил родственника Хреггвида. Из-за него твой отец был изгнан и забыт. Кто знает, может, настоящий убийца ближе, чем ты думаешь. А теперь иди. Я сказал достаточно. Мне нужно восстановить силы...
Олаф вернулся в селение, пребывая в смятении. Его отец — друг молодости ярла Стейнара? А почему — нет? Он ведь до сих пор не знает, как оказался здесь, в этом краю. Память стерла многое из прошлого, того, что зовется детством. Даже Хафтур, и тот молчит, когда речь идет о его появлении тут.
Едва Олаф зашел за ограду усадьбы, как услыхал чей-то крик:
— Карн сбежал!
Во время болезни Хельги Бранжьена ухаживала за девушкой так, как если бы это была ее собственная дочь.
Но все это происходило только тогда, когда они оставались в доме наедине. Лишь только порог переступал Халвард Рябой, Бранжьена отходила от постели девушки и напускала на себя неприступный и суровый вид. Она не хотела, чтобы викинг заподозрил ее в дружеском участии к Хельге.
Пока девушка болела, Бранжьена, находясь подле нее, развлекала ее рассказами из своей прошлой жизни, а также говорила о том, что знала вообще о жизни людей в Валланде.
Помня рассказы отца и других франков, поведала о том, как войско Карла Великого разгромило лангобардов — длиннобородых, племя, вторгшееся в Италию и подходившее к воротам Вечного Города — Рима. Среди покоренных Карлом Великим народов были и коварные авары, пришедшие с востока, из азиатских степей. Бранжьена пояснила, что авары были похожи на легендарные гуннов, тех самых, чей предводитель — Атилла, более известный среди германских племен под именем Этцель, наводил когда-то ужас на королей Европы. Сами гунны — дикий народ, и мужчины у них безбороды даже в старости, потому как еще в детстве мальчикам прижигают каленым железом щеки, чтобы уничтожить растительность на лице в будущем. Они спят на лошадях, могут питаться травой и молоком кобылиц. Из того молока они варят напиток, такой же хмельной, как пиво викингов...
