Кратер окружён лесом, но в нём самом ничего не растёт — только шагах в сорока от черепа корявым частоколом торчат кверху толстые стебли тростника, на который наколоты, словно мушки на булавки, три скелета: один человеческий и два эльфских. По виду очень старые, один вовсе наполовину рассыпавшийся. Подле драконьего черепа сидит, скрестив ноги, светловолосая женщина в длинной холщовой рубашке, подпоясанной чёрным кожаным ремнём. Она что-то переставляет на земле. Рядом с нею лежит короткий лук.
***
— Сила двоих соединится в одно!
Бас Юльдры заполняет двор, как гул колокола заполняет его чашу, и что-то сдвигается от слов верховного жреца, словно ожидало его, как команды, как позволения, как знака.
Под кроной плотоядного дерева вспухает медленный-медленный, пока ещё плохо различимый в темноте воздуховорот. Он зарождается как слабое шевеление мусора от дуновения ветра, осторожно и поначалу неуверенно втягивает в себя пыль и сухие листья, ветки и мелкие камушки. Смелеет. Горбится над землёй. Тянет новые листья, ветки и камушки. Основание вихря заостряется, клубится, бурится под землю, словно пробуя её на вкус, а потом вихрь ускоряется и его острый нос уже мощно, уверенно вгрызается в землю под плотоядным деревом.
Воздух медленно наполняется гулом и жужжанием мух, хотя никаких мух рядом нет. Воздух рябит и подёргивается, как бывает при нестерпимой жаре.
Откуда-то несётся хохот Юльдры. На спину дракону, прямо над лопатками, ложится-надавливает чья-то невидимая рука — пока что мягко, и как-то сразу становится ясно: именно пока что. Не дёргайся, дракон. Обжигающе-пульсирующей болью горят бока, взрезанные между рёбрами. Из потревоженных порезов сочится тёплая кровь, течёт на живот, но измученному телу холодно. Гудит голова, стягивает кожу в рассечённом виске и в проколах под ухом. Кистей рук дракон так и не чувствует. Порванные крылья разбросаны по земле бахромой.
И, хотя сил у Илидора почти нет, хотя истерзанное тело требует свернуться клубочком, забиться в темноту и выпасть от реальности, — это нахальное командное давление на спину прищемляет дракону заодно дух противоречия, и дракон дёргается, в неожиданном и яростном приливе сил подтягивает себя вперёд на локтях, выползает из-под давящей ладони. Она тут же прижимает сильнее, резко и грубо, так что у Илидора хрупает в спине — и сразу отпускает.
Предупредило. Оставило лишь едва заметное давление между лопатками, между разорванными крыльями.
Не дёргайся, дракон!
Изрезанные бока горят до онемения, рубашка под животом мокрая от крови, тело трясёт в ознобе. Кисти рук — онемевшее месиво голого мяса. Разорванные крылья полощутся у щеки. Но старолесский воздух наполняет лёгкие, прочищает голову, освежает мысли.
Хорошо, что волокуши унесли из Башни Найло. Он слишком непрочный для всего, что тут происходит сейчас, и дракон бы рехнулся бесповоротно, если б Йеруш стал выходить к нему тенью из розовой дымки.
Каша мусора под плотоядным деревом разрывает землю на глубину ладони или двух, понемногу ускоряется, заостряет воткнутый в землю нос, превращается в плотный вихрь и вытягивает оттуда, из-под земли, невыносимый сладко-тошный дух разложения и ещё чего-то едкого, удушливого, что до сих пор сдерживало разложение, сдерживало его всё это время, много-много лет. Новый гнусно-тошный запах мгновенно расползается по земле, ползёт по ней плотной, зелёно-слизкой пеленой, въедается в кожу, в нос, распирает горло тошнотой.
Нескольких жрецов вдруг толкают в спины другие жрецы, толкают дружно, сильно, решительно, словно дождавшись какой-то команды или единомоментно помешавшись. Жрецы, которых толкнули к плотоядному дереву, машут руками и хотят сделать шаг назад, хотя бы шаг назад, но плотный рябой воздуховорот вклеивает их в себя и уже не отпускает, медленно втягивает жрецов в ускоряющееся кружение ошмётков, всё ближе и ближе к плотоядному дереву. Движения жрецов делаются трудными и замедленными, словно во сне или под водой, словно сам воздух подле плотоядного дерева такой густой, что мешает двигаться и, наверное, дышать. Кто-то кашляет, кто-то качается, держась за горло, а плотная воронка мусорного воздуха подтягивает людей ближе и ближе к своему центру, к тому месту, где острие вихря буравится в землю с запахом разложения.
Жрецы, оставшиеся снаружи, просто стоят и смотрят на смердящий вихрь, на своих собратьев, и вид у них сумрачно-торжественный, на лицах смешивается выражение отвращения и мрачного удовлетворения.
— Сила двоих соединится в одно!
