Но Старый Лес, самый разумный и волшебный из лесов, сумел отсечь магическую силу Перводракона, перебороть её собственной магической силой, которую развивал и умножал многие столетия. Старый Лес не позволил дракону сменить ипостась, и тот, раскинув руки, в человеческом своём облике упал наземь с преогромнейшей высоты, выше крон самых старых кряжичей.
И долго-долго никто из тех, кто был в этот день на поляне, не мог проронить ни слова.
И долго-долго потом Старый Лес не разговаривал ни с кем из них, и до сих пор лесные народы не вспоминают эту историю вслух, если только не хотят, чтобы лес снова перестал разговаривать с ними.
В том месте, куда обрушился грудью упавший с лестницы Перводракон, Старый Лес создал глубокое озеро, укрытое от глаз своих детей. То место, куда упала голова дракона, Лес обвёл кругом мёртвой печали и велел, чтобы не росли там довека ни деревья, ни ягоды, ни малые травинки, и чтобы птицы не вили в этом месте своих гнёзд. Из разорванного сердца Перводракона, своего единственного друга, Лес создал неиссякаемый кровавый водопад.
Так горюют по утраченным друзьям те, кто действительно любил их всей душой.
Впервые в жизни Илидор получил возможность спокойно с удовольствием, укрывшись от посторонних взглядов, изучать чужое тело. Да и собственное тоже, если на то пошло. И с тем же неуёмным любопытством, которое тащило его в новые места, заставляло пробовать мир на прочность, испытывать его терпение и изучать реакции на свои действия, Илидор теперь изучал реакции тела Фодель на свои действия и, практически с восторгом первооткрывателя — собственные ощущения.
Всё было не так, как с Жасаной, когда страсть отшибала даже тень рассудка и важно было лишь оказаться как можно дальше от других степняков и не свалить тот несчастный навес.
Всё было не так, как с Даарнейрией, когда страсть смешивалась с непроходящей тревожной напряжённостью — просто потому, что снящие ужас драконы двигаются и дышат немного так, словно планируют вцепиться тебе в глотку. И ещё тогда вокруг безостановочно сновали десятки эльфов и других драконов, потому что а куда ты денешься от них в Донкернасе. Нигде и никогда, ни на миг нельзя было полностью освободить голову от ожидания, что сейчас на тебя выскочит идиотски ржущий эльф или что сейчас драконица таки вцепится тебе в горло.
Теперь же было ощущение спокойной, неторопливой вседозволенности и удивительной, никогда прежде не знакомой Илидору уверенности, что сейчас на тебя точно не смотрит никто посторонний. И этого оказалось настолько много, настолько достаточно, чтобы пуститься в увлекательное изучение своего и чужого тела, что Илидор на какое-то время вообще забыл, зачем и почему он оказался в Старом Лесу и куда каждый день движется вместе с Храмом Солнца.
Из шёлковой ночной бесконечности в шатре Фодель казалось, что время остановилось, а лес благодушничает, глядя, как Храм движется всё дальше, всё ближе подбирается к селениям волокуш, всё громче распевая свои гимны.
На самом деле, конечно, Старый Лес отнюдь не был благодушен.
Да и лишнего времени у Храма не было совсем.
***
С большим трудом и неохотой, удивившей его самого, дракон выдернул себя из многодневной расслабленности, когда котули сообщили, что нашли неподалёку саррахейник. Уже много дней Храм точил зубы на саррахи и желал выжигать любые проявления этого зла при первой же возможности. Правда, зло как-то не спешило попадаться на глаза — и вот, наконец, котули его обнаружили.
— Не вздумай просто броситься на саррахи, — напутствовала Илидора котуля Тай и дёргала забинтованным ухом. — Заживо сожрут и не почешутся.
— Вообще не лезь к ним, — насупясь, посоветовал Букка. — Храм не всегда понимает, на что рот разевает. Нельзя просто взять и уничтожить саррахейник.
— И непросто тоже нельзя-у, — взмяукнул Ыкки. У него был очень встревоженный вид. — Зря мы про него сказау-ли Юльдре.
— Не сказать про него — то было противно пути света, — решительно пресёк сомнения Букка.
Ыкки не нашёлся с возражениями.
Саррахейник находился очень далеко от храмовой стоянки, и, наверное, требовалось истинно котульская способность ориентироваться в лесу, чтобы обнаружить это место. Неглубокий лог, мрачный, словно над ним висит собственная дождевая туча. Запах прелой листвы, воска и лёгкий дух гнили, который то и дело приносит меняющийся ветерок.
Долго-долго Илидор наблюдал за саррахи, забравшись на старый высохший орех. Существа эти выглядели отвратно и странно, словно кто-то пытался соединить краба, змею и вылепленного из глины человека, да передумал. Толстые и короткие извивучие тела заканчиваются плечами, из которых торчат крупные клешни, головы похожи на головы пугал, которых Илидору доводилось видеть в людских землях Декстрин. С той разницей, что во ртах пугал не было зубов.
