И тут Чугунова, в который раз подхватившись от возни на ковре — в тот раз она пыталась отколупать прилипшую к ковру жвачку, — подняла лицо, красное, бессмысленное, отекшее, усталое, и хрипло выдохнула:
– Ы? Ка-во? Кавооо?! Шо?! Каво?!?!?!
Так далека она была вообще от этих мыслей.
– Ну… Святика… ты его любишь?
И Чугунова пожала плечами и облегченно засмеялась:
– Ааааа! Святика! Ну, ра-зу-ме-ет-ся.
Потом у них у обоих — у Чугуновой и Святика — как завертелось — такие страсти разыгрались, такие тайные и не очень романы — ого, аж искры летели со всех сторон.
Да. Так я о любви.
– Павлинская, — спросила я ее, — а ты его любишь?
Они как раз со Славкой пришли к нам в гости, и моя собака тут же улеглась Владке под ноги, кот свернулся у нее на коленях, сын уселся поближе, чтобы ее слушать, а маленькая моя дочь вдруг полезла на колени к Славку — огромному, узловатому, мосластому, с низким хриплым голосом и совершенно невнятным галичанским говором, скомканным и односложным, присущим немногословным застенчивым одиноким людям. Владка еще говорила, что его дети боятся. Ничего не боятся, дети хорошего человека чувствуют.
Славко́ стал показывать моей годовалой девочке альбом импрессионистов, и малышка внимательно сопела и тыкала своим пальчиком во что-то. И так они мирно разглядывали Ренуара, странная пара — огромный страшный дядька — серый волк и маленькая бесстрашная девочка, и было им интересно вдвоем и комфортно. Они переговаривались со взаимным интересом и симпатией, гундели друг другу что-то неразборчивое и, видимо, хорошо понимали друг друга. Мы с Владкой наблюдали эту картину с умилением, и я спросила ее шепотом:
– Павлинская, а ты его любишь?
Никогда не забуду, никогда, как она восхитительно, чарующе, ослепительно и светло улыбалась, когда была счастлива.
Иногда человеку, чтобы удержать хоть на мгновение другого, очень дорогого ему человека, совсем не нужно хватать за руку или за полу куртки. Иногда слово, брошенное вслед, так привяжет, что уже и не оторвать этих двоих никогда.
– Купи себе зимние ботинки! — сказала ему Владка вслед. — И… Славка! Слааавк…
– А… — с надеждой оглянулся Славко, готовый немедленно вернуться назад к Василине во двор.
– И перчатки… Купи… Перчатки… А то холодно будет. Зимой.
Василина, наблюдавшая прощание с порога с непроницаемым лицом — Бог мой, какие бывают красивые лица у старух! — уже войдя в сени, вдруг что-то вспомнила и крикнула Славку громко, пронзительно и даже раздраженно:
– Та йды вже, сынку. Нэ обэртайся!
И сыпанула из горсти что-то ему в спину.
Славко так и шел, вниз, по тропинке, и Владка, вцепившись пальцами в ивовые колья гражды, долго смотрела ему вслед.
– Трэба спочить, дытынко, — ласково, но твердо велела Василина отдохнуть, — попэрэду багато е.
К своему удивлению, Владка послушалась, прилегла и тут же уснула, слабенькая, истаявшая, бледная, спала беспокойно, стонала, ворочалась. Василина подошла, тихо и кротко ступая, шепнула что-то над ее головой, дунула от виска к виску, с одной стороны, с другой, погладила по остриженным до плеч волосам, развела пальцами спутанные, поредевшие шелковистые локоны надо лбом и твердо негромко произнесла:
– Спы дви ночи, спы до другойи росы, спы до другойи варты! Спы, дытыно, солодко-солодко.
Василина тихонько напевала, раскачиваясь, как будто качала люлечку.
Владка стала дышать ровно и уснула крепко и надолго. Спала, как велела мольфарка, двое суток. До второй росы спала. До второй варты. Спала сладко-сладко. Шумели сосны, и уютно тикали смешные ходики на стене.
Когда-то Владка спросила Василину, зачем ей такие странные часы — с выломанными стрелками, ей ведь все равно точное время не ведомо, она делит сутки на свои, только ей привычные временные отрезки. Зачем же эти странные часы.
– Баб Вась, тебе зачем такие часы? Время не показывают, а только стучат.
– Для жьитт
Пришел первый рассвет, выпала первая роса. Потом в трудах обыденных прошел день. Скатилось солнце к вечеру почивать, пришел Алайба. Принес пыльцу цветочную. Ждал, чтобы Владка проснулась. Но Василина отправила его домой, велела вернуться утром, на рассвете.
Рано темнело. На Василинину хату дважды опускалась ночь, нарядная и чужая. Владка спала, тихонько уютно сопела. Василина ушла к себе в закуток, сидела сгорбившись, жгла какие-то сухие травы над свечой, что-то шептала-приговаривала, плакала тихо, вытирая слезы висящим на плече концом головного платка с бахромой, причудливо намотанного вокруг головы, и неистово молилась на почерневшую от времени икону целителя Пантелеймона.
