Положив, наконец, шпатель, Таша направилась в глубь мастерской и стала там копаться. Кошка не отходила от нее ни на шаг. Она мяукала, чувствуя легкое покалывание в животе. Таша оттолкнула ее ногой. Она догадывалась, что мужчина следит за каждым ее движением, что взгляд его задержался чуть ниже ее спины. Женщина протянула ему карандаш и блокнот. Он наклонился, используя подоконник как поверхность для письма.
– Может, вам лучше сесть за стол? – предложила она.
Даглан поднял голову и улыбнулся, увидев шпатель, который женщина вновь схватила и теперь машинально вертела в руке.
– Это было бы не совсем прилично, мадам Легри. Соседи могут подумать невесть что.
Фредерик посмотрел по сторонам.
– Вроде никого. Впрочем, как знать? Может, из-за этих занавесок за нами сейчас наблюдает какой-нибудь любитель сплетен и пересудов. Мир на три четверти состоит из злых языков, готовых разнести любую ложь, которая, как известно, является излюбленным блюдом всевозможных смутьянов. Люди порядочные…
– Невысоко же вы цените человечество.
Таша протянула ему конверт, он засунул в него письмо и заклеил клапан.
«Вот тебе и доверие», – подумала она.
– Не нужно быть ученым, чтобы понимать, что история нашего вида знала немало войн и что мирные договоры очень часто подписывают лицемеры, преследующие одну-единственную цель: вновь взяться за оружие, чтобы приумножить свои накопления. Торговля оружием – дело доходное. Богатые становятся еще богаче за счет обнищания бедных. Все остальное – лишь пустые разглагольствования.
– Сейчас одна из созданных мной обнаженных натур выставлена в Большом дворце во французском отделе Выставки десятилетия. Мне это далось с большим трудом, друзьям пришлось замолвить за меня словечко.
– Обнаженная натура? – хищно спросил Даглан.
– Да, мужская.
– Вот тебе раз! Смелости вам не занимать, обычно все происходит с точностью наоборот – представители мужского сословия переносят на холст в костюме Евы представительниц пола, считающегося слабым.
– Нас обвиняют в том, что мы вкусили запретного плода, поэтому мы имеем полное право отомстить, изображая широкими мазками представителей противоположного, сильного пола.
Фредерик поклонился.
– Виктору, должно быть, с вами скучать не приходится.
– Мне с ним тоже, в противном случае мы не прожили бы вместе десять лет.
– Иными словами, вы чета старая. Никогда не испытываете потребности добавить в ваши отношения некий новый элемент?
Таша смело встретила его вызов, прекрасно понимая подтекст этого вопроса. Затем покачала головой, надеясь, что он совершенно не заметил ее нерешительности.
– Одобряю вас, испортить все любовной авантюрой, не имеющей будущего, было бы крайне досадно. Я очень на вас рассчитываю, вы же передадите этот конверт? Расстаюсь с вами с большим сожалением, моя дорогая мадам и, смею добавить, мой дорогой мастер, ведь женский род этого слова в данном случае будет неуместен. Жаль, я бы с удовольствием поговорил с вами и развил тему живописи. Я без ума от художников Северной Европы – Аверкампа[48], Рёйсдала[49], Франса Хальса[50]. И обожаю сочные краски Брейгеля Старшего[51].
– Мне они тоже нравятся, хотя у меня есть и другие привязанности.
– Вполне возможно, что в самом ближайшем будущем судьба вновь сведет нас вместе. Засим разрешите откланяться!
И он удалился, помахав своей фетровой шляпой.
– Меня зовут Фредерик, – бросил он на прощание.
– А меня Таша, – прошептала она и подошла к окну.
Двор был пуст.
Из-за жары Виктор отказался от мысли воспользоваться велосипедом. Он заплутал и теперь блуждал от одного отеля к другому. Когда ему показали здание, в котором совершилось убийство, он, воспользовавшись царившей в отеле суматохой, проскользнул к стойке дежурного администратора. Незадолго до этого Феликс Жодье покинул свой пост и теперь его занял коридорный, которого буквально распирало от гордости. Юный Гедеон вовсю изображал из себя хозяина, приветствуя всех, кто входил и выходил, и не обращал на него ни малейшего внимания. Поэтому, когда Виктор с ним заговорил, он выказал живейшее удовольствие и сделал вид, что листает лежавшую перед ним книгу записи постояльцев.
Притворно небрежным жестом Виктор вытащил из бумажника две купюры. Зрачки Гедеона расширились от вожделения.
– Чем могу служить, сударь?
– Мне нужен от вас сущий пустяк. Некоторые сведения об убийстве Энтони Форестера. Я журналист.
– Эти бумагомаратели из газет, как и полицейские, уже допрашивали меня, – ответил Гедеон, занимая оборонительную позицию, но в то же время зачарованно глядя на деньги, которые собеседник незаметно положил под меню.
– Бьюсь об заклад, что никому из моих коллег не пришла в голову мысль вознаградить вас за услужливость, – ответил Виктор и подмигнул.
– Вы правы. Кому есть дело до мелкого служащего? В то же время, о привычках постояльцев я знаю немало. Потому как являюсь, так сказать, посредником между вестибюлем и альковом.
