Красочные гобелены висели на стенах между высокими золотыми канделябрами на дюжину свечей, освещавших белоплиточный пол и расписной потолок, по которому плыли пушистые облака и летали причудливые птицы. Ни в этом длинном, кажущемся бесконечным коридоре, насколько его мог видеть Перрин, ни в стрельчатых белокаменных арках, кое-где нарушавших однообразие стен, не двигалось ничего, лишь подрагивало пламя свечей.
Донесшееся послание оказалось даже слабее прежнего, однако настойчивости в него вложили куда больше – если такое было возможно.
Взяв в руку топор, Перрин осторожно двинулся по коридору, бормоча самому себе:
– Проснись! Проснись, Перрин! Если знаешь, что это сон, то либо он изменится, либо ты проснешься. Да проснись же, чтоб тебе сгореть!
Теряющийся в бесконечности коридор оставался таким же реальным, как и любой другой, по которому он когда-либо проходил.
Перрин поравнялся с первой из белых стрельчатых арок. Арка вела в огромную комнату, лишенную на первый взгляд окон, но обставленную с роскошью, точно дворцовые покои: затейливая резьба украшала всю мебель, блестела обильная позолота, узорные инкрустации выложены драгоценной поделочной костью. Посреди комнаты стояла женщина, она хмуро рассматривала лежавшую на столе раскрытую потрепанную рукопись. Черноволосая и черноглазая красавица была облачена в белый с серебром наряд.
В тот миг как Перрин ее узнал, она подняла голову, и взгляд женщины упал прямо на него. Глаза ее широко раскрылись – как от потрясения, так и от гнева.
– Ты! Что ты здесь делаешь? Как ты?.. Ты разрушишь все, о чем и представления иметь не способен!
Вдруг пространство вокруг Перрина как будто стало терять объем, уплощаться, обращаться в плоскую картину – он словно бы смотрел теперь не на комнату, а на ее изображение. Затем эта картина, как казалось, начала поворачиваться к нему ребром и вскоре превратилась в яркую вертикальную линию на фоне черноты. Линия ярко полыхнула белым и исчезла, оставив лишь тьму чернее черного.
Вдруг Перрин увидел, что пол возле самых его сапог резко обрывается во мрак: белые плитки впереди пропали, будто отсеченные громадным топором. Пока он недоверчиво пялился на них, белый обрез стал таять во тьме – так вода смывает песчаный нанос. Юноша поспешил отпрянуть от края.
Перрин повернулся: там стоял Прыгун, крупный серый волк, седой и в шрамах.
– Ты же погиб. Я видел, как ты умирал. Я
В сознание Перрина ворвалось волчье послание:
– Как? – выкрикнул Перрин. – Я бы ушел, но как мне уйти?
Оскалив клыки, Прыгун бросился на горло Перрина.
Со сдавленным стоном Перрин рывком сел на кровати, вскинув руки к горлу, чтобы сдержать исток крови, уносящей жизнь. Пальцы его встретили кожу, целую и невредимую. Он облегченно сглотнул, но в тот же миг коснулся пальцами какого-то влажного пятна.
Чуть не падая от спешки, Перрин сполз с кровати, метнулся, пару раз споткнувшись, к умывальнику. Он схватил кувшин и, расплескивая повсюду воду, наполнил тазик. Когда он умыл лицо, вода в тазике стала розовой. Розовой – от крови того чудно́ одетого мужчины.
Еще больше темных пятен усеивало куртку и штаны Перрина. Сорвав с себя одежду, юноша швырнул ее в дальний угол. Пусть там и валяется. Потом Саймон может ее сжечь.
В открытое окно ворвался порыв ветра. Вздрагивая от холода, в одной рубашке и нижнем белье, Перрин уселся на полу, привалившись спиной к кровати. «Неудобно, именно так и надо». Мысли его переполняли горечь, тревога и страх. А еще – решимость. «Я ни за что не поддамся. Не бывать тому!»
Перрин по-прежнему дрожал, когда в конце концов к нему пришел сон – неглубокий, на грани полуяви, когда он как-то осознавал комнату, в которой находился, некая полудрема с мыслями о холоде. И все же пришедшие к нему дурные сны были лучше, чем те, иные.
Стояла ночь, Ранд, свернувшись калачиком под деревьями, наблюдал за широкогрудым черным псом, что приближался к его укрытию. В боку ныла рана, которую Морейн не удалось до конца Исцелить, но он не обращал на боль внимания. В сиянии луны едва можно было разглядеть пса, ростом доходившего человеку до пояса, с толстой шеей и массивной головой. Клыки влажно блестели в ночной темноте, точно мокрое серебро. Втянув ноздрями воздух, собака потрусила к нему.
«Ближе, – подумал Ранд. – Подойди ближе. На этот раз не станем предупреждать твоего хозяина. Давай ближе. Вот так».
Пес был всего в десяти шагах, в груди его заворочалось глухое рычание, и животное стремительно рванулось вперед. Прямиком на Ранда.
