В нижней части экрана появилась дымная лента и белые буквы: «Курение вредит вашему здоровью». Камера тем временем скользнула мимо Эдварда и девушек, над головами которых вспыхивали язычки огня. Я пила кофе и смотрела на экран, пытаясь увидеть Макса. Вдруг он попадет в кадр? Но Макса не было.
– Эдвард уже во многом определился, – продолжал голос Пола за кадром. Я вздрогнула: на экране были Эдвард и Макс, шли по саду и негромко беседовали. Макс выглядел усталым, словно пережил долгую болезнь. – Его брат Макс присутствовал на съемках с самого начала проекта. И сегодня они говорят о девушках. Мнение семьи очень важно для дракона…
В дверь позвонили. Я покосилась на часы – восемь сорок две. Кристиан что-то рано.
Это действительно был он – держал в руках бумажный пакет из супермаркета и выглядел настолько милым и заботливым, что у меня внутри все содрогнулось. Это была не боль, не обида и не ненависть, это было глухое, запредельное чувство, которому я так и не смогла дать названия.
– Привет, – сказал Кристиан, не делая попыток войти. – Как добралась?
– Привет, – ответила я, сделав шаг в сторону и впуская в дом. Зачем откладывать неизбежное? – Нормально.
Кристиан прошел на кухню и принялся выгружать из пакета пластиковые лоточки с готовой едой. Все, как я люблю, но сейчас у меня не было аппетита.
– На юге есть пословица. – Кристиан открыл один из шкафчиков, вынул бокалы и легким движением открыл бутылку вина. – Долгие проводы – лишние слезы. Хорошо, что ты не стала тянуть.
Я села на табурет, взяла бокал и вдруг подумала, что мне надо напиться. До свинячьего состояния, так, чтоб земля уходила из-под ног. Может быть, потом все будет намного проще. Может быть.
– Юлия, как мне кажется, похожа на Амели, – говорил Макс на экране. Он был собран и с виду очень спокоен. Сиротливую пару искр над его головой вряд ли кто-то заметит. – Они обе привыкли быть лидерами в отношениях. Но жена дракона – это прежде всего ведомый, а не ведущий, ты сам понимаешь.
– Не молчи. – Кристиан вздохнул и, щелкнув пультом, убрал звук. – Не молчи, скажи что-нибудь.
Мне не хотелось говорить. Мне хотелось повернуть время вспять и никогда не начинать работать с драконами, не встречать Макса, не выходить за него замуж.
– Ты оторвал меня от дорогого мне человека, – сказала я. – Кристиан, дьявол тебя побери, ты все разрушил! Что я еще могу тебе сказать?
Кристиан поставил свой бокал на стол, подошел ко мне и, взяв под локоть, мягко заставил встать. Помедлив, обнял и негромко произнес:
– А ты ведь совсем меня не помнишь. Не помнишь и не узнаешь.
От него пахло какими-то сухими южными цветами. Запах был тревожным, он навевал далекие, давным-давно уснувшие воспоминания.
– А я должна тебя помнить? – спросила я.
Мне сейчас ничего не хотелось вспоминать. Мне хотелось умереть.
Кристиан помедлил и выдохнул в мои растрепанные волосы.
– Медицинский центр города Хевентона.
Я помнила Хевентон. Мне было четырнадцать, и я ездила туда два раза в год по специальной программе для инвалидов. Исследования, анализы, длинные, стерильно чистые коридоры и зависть к тем, кто может видеть мир таким, каков он есть, а не таким, каким его вижу я после всех процедур и несовершенных лекарств, – черно-белым и грустным.
А потом появился Георхос, и все стало намного проще. И легче. Двадцатилетний студент Президентской академии писал работу по химии, носил каштановые волосы до плеч и очки в изящной оправе. Потом, в самом конце, он признался, что прекрасно видит, а в очках – самые обыкновенные стекла. Просто работая со слабовидящими, он хотел быть к ним ближе.
Мы подружились. Вечерами, когда остальные врачи и диссертанты разъезжались по домам, я выходила из палаты и спускалась в больничный сад. Георхос сидел под яблоней вдали от дорожек и что-то читал. Я садилась рядом, и мы говорили. Видит господь, сейчас уже и не вспомнить, о чем, но тогда это было важным. Тогда я впервые поняла, что не одна в огромном и жестоком мире.
Под этой яблоней мы впервые поцеловались. И потом…
Георхос дал слово, что вылечит меня и что однажды вернется. Но больше мы не встречались.
– Я лечилась в Хевентоне, – сказала я. – У меня там был друг. Его звали Георхос, и он был первым… первым, кто отнесся ко мне по-человечески.
Кристиан снова улыбнулся и, сунув руку во внутренний карман пиджака, вынул водительские права и протянул мне. Фотография была старая, и лицо на ней казалось лицом незнакомца. «Семеониди, – прочла я. – Кристиан Георхос».
Документ, запаянный в ламинат, затрясся в моих пальцах и выпорхнул на пол. Кровь застучала в ушах тысячей молотков, и на какой-то миг мне показалось, что я не удержусь на ногах.
– Боже мой… – прошептала я. – Так это был ты?!
Кристиан побледнел и опустился на колени. Я осела на пол рядом с ним, и какое-то время мы так и сидели, глядя друг на друга и не в силах произнести ни слова.
– Я ведь тебя любила, – вздохнула я, когда справилась с потрясением и смогла говорить. – Господи, как же я тебя любила…
