Синистрад окинул взглядом постель с легкими занавесками и кисточками на углах балдахина, шелковые простыни, благоухающие лавандой, — Иридаль каждое утро усыпала постель лепестками и бережно стряхивала их вечером.
— С каких это пор муж не может войти в комнату своей супруги?
— Оставьте меня!
Холод, сжимавший сердце Иридаль, казалось, сковал ей губы — она говорила с трудом.
— Не беспокойтесь, сударыня. Я десять лет не приходил сюда за тем, чего вы так боитесь, но сейчас пришел не за этим. Подобные забавы претят мне не меньше, чем вам, — они уподобляют нас животным, совокупляющимся в своих вонючих норах. Однако это приближает нас к предмету нашей беседы. Наш сын возвращается.
— Наш! — воскликнула Иридаль. — Это ваш сын! Я не имею к нему никакого отношения.
— Вот и прекрасно, — сухо усмехнулся Синистрад. — Я очень рад, что вы так думаете, моя дорогая. Надеюсь, вы не забудете об этом, когда мальчик будет здесь, и не станете вмешиваться в наши занятия.
— А разве я могу чем-то вам помочь?
— Не изображайте страдания, вам это не идет. Не забывайте, я все ваши уловки наизусть знаю. Вы будете вздыхать, плакать, потихоньку обнимать мальчишку, думая, что я не увижу. Предупреждаю вас, Иридаль, я увижу все! У меня и на затылке глаза имеются. Мальчик — мой. Вы сами только что признали это. Не забывайте же об этом!
— Плакать! Не бойтесь, сударь, плакать я не стану. У меня давно не осталось слез.
— «Не бойтесь»? Я ничего не боюсь, и меньше всего — вас, дорогая женушка! — насмешливо ответил Синистрад. — Но вы можете помешать мне, смутить мальчика. А у меня нет времени на все эти глупости.
— Так почему бы не запереть меня в темницу? Я уже и так живу словно в тюрьме!
— Я подумывал об этом, но решил, что, если запретить мальчику видеться с матерью, он может проявить к ней нездоровый интерес. Нет, будет куда лучше, если вы будете мило улыбаться ему. Пусть он поймет, какое вы слабое, безвольное существо.
— Вы хотите, чтобы он презирал меня! Синистрад пожал плечами:
— Это не обязательно, дорогая. Лучше всего, если он вообще не будет думать о вас. Кстати, у меня, по счастью, есть способ заставить вас вести себя прилично. Заложники. С ним прибудут три человека и гег. Можете гордиться, Иридаль: у вас в руках целых четыре жизни!
Иридаль побледнела. Колени у нее подогнулись, и она рухнула в кресло.
— Я всегда знала, что вы низко пали, Синистрад, но вы никогда не опускались до убийства! Я не верю, что вы пойдете на это!
— Ну, не совсем так. Это вы думаете, что я никогда не опускался до убийства. Вы меня просто плохо знаете. Всего хорошего, сударыня. Я позову вас, когда придет время встретить нашего сына.
Он поклонился, прижав руку к сердцу. Это был традиционный жест прощания с супругой, но Синистрад даже его сумел превратить в насмешку. Раскланявшись, он удалился.
Иридаль трясло. Она сжалась в кресле, глядя в окно сухими глазами…
— …Отец говорит, что вы дурной человек. Юная Иридаль стояла у окна отцовского дома и смотрела на улицу. Рядом с ней, почти касаясь ее, но не переступая границ дозволенного, стоял молодой мистериарх. Он был красив, как злодей из сказок, что рассказывала Иридаль ее нянька: гладкая белая кожа; прозрачно-карие глаза, которые, казалось, хранили множество тайн; улыбка, обещающая открыть эти тайны тому, кто сумеет расположить его к себе. Черная ермолка с золотой каймой (знак того, что Синистрад достиг Седьмого Дома — высшей степени среди магов) острым углом спускалась к переносице. Эта ермолка придавала ему особенно мудрый вид и сообщала его чертам выразительность — иначе лицо Синистрада могло бы показаться бесцветным, оттого что у него не было ни бровей, ни ресниц. Он родился безволосым.
— Ваш отец прав, Иридаль, — мягко ответил Синистрад. Он коснулся ее волос — единственная вольность, которую он себе позволял. — Я дурной человек. Я этого не отрицаю.
В голосе Синистрада слышалась меланхолия, от которой сердце Иридаль растаяло, как таяло ее тело от одного его прикосновения.
Она повернулась к Синистраду, сжала его руки и улыбнулась ему.
— Нет, любимый! Пусть весь мир говорит, что ты плохой, — это оттого, что они тебя не знают! Одна я знаю, какой ты на самом деле.
— Но я в самом деле плохой, Иридаль, — сказал он мягко и серьезно. — Я говорю тебе это теперь, чтобы ты после не упрекала меня за это. Выйдя за меня, ты обвенчаешься с тьмой.
Он наматывал на палец прядь ее волос, притягивая Иридаль все ближе и ближе. Его слова и серьезный тон, которым он говорил все это, причиняли боль сердцу Иридаль, но это была сладкая боль. Тьма, что висела над ним — мрачные слухи, мрачная репутация среди прочих мистериархов, — придавала ему некий романтический ореол. А Иридаль прожила на свете всего шестнадцать лет, и жизнь ее была такой серой и прозаичной! Матушка ее умерла, и Иридаль жила с отцом, который души в ней не чаял. Воспитывала ее старая нянька. Отец не хотел, чтобы суровые ветра жизни касались его нежной дочери, и потому держал ее взаперти, в мягком коконе любви и заботы.
